стал торопливо прощаться. Горничная
прибежала сказать, что таксомотор ждет у калитки. Они все вышли
в сад. Капало. Марта, без шляпы, в кротовом пальто, шла,
покачивая бедрами, соединив рукава. Довольно долго устраивали
на крыше автомобиля длинные лыжи. В сторонке Том поедал навоз.
Наконец, захлопнулась дверца. Таксомотор двинулся. Франц вяло
отметил номер: 22221. Эта неожиданная единица после стольких
двоек была странная. Они медленно пошли назад к дому по
хрустящей тропе.
-- Оттепель,-- сказала Марта.-- Я уже сегодня кашляю
совсем мягко. Франц подумал и сказал: "Да; но еще будет
холодно".
-- Возможно,-- сказала Марта.
Когда они вошли в пустой дом, у Франца было впечатление,
будто они вернулись с похорон.
VIII
Она принялась его учить -- упрямо и проникновенно. Стыдясь
в начале, и спотыкаясь, и путаясь, он постепенно начинал
понимать то, что, почти без слов, почти только мимикой, она
внушала ему. Он прислушивался и к ней, и к завывающему звуку,
который постоянно, то громче, то тише, ему сопутствовал,-- и
уже чуял в этом звуке ритмическое требование, и смысл, и
правильность. То, чего хотела от него Марта, оказывалось таким
простым... Почувствовав, что он это усвоил, она молча кивала, с
пристальной улыбкой глядя вниз, как будто следя за движением и
ростом уже отчетливой тени. Неловкость, стыд, то чувство
горбатости, которое было сперва,-- все это скоро пропало; зато
прямая, стройная, но искусственная поступь, которой она учила
его, поработила его всецело; он уже не мог не слушаться
разгаданного звука. Головокружение стало для него состоянием
привычным и приятным, автоматическая томность -- законом
естества; и Марта уже улыбалась, уже прижималась виском к его
виску, зная, что он с ней заодно, что он сделает так, как
нужно. Уча его, она сдерживала свое нетерпение, нетерпение,
которое он уже раз подметил в мелькании ее нарядных ног. Она
теперь, стоя перед ним и двумя пальцами подтянув юбку,
медленно, как в задержанном кинематографе, повторяла эти
движения, чтобы он понял их, медленно переступала, поворачивала
носок. Когда же, под напором ее ладони, он научился кружиться,
когда, наконец, его шаги стали отвечать ее шагам, когда в
зеркале она мимоходом заметила не кривой урок, а гармонический
танец, тогда она ускорила размах, дала волю нетерпеливому
волнению и сурово порадовалась его послушной быстроте.
Он познал одуряющий паркетный разлив огромных зал,
окруженных ложами; он облокачивался на вялый бархат барьера; он
видел себя и Марту в пресыщенных зеркалах; он платил из ее
шелкового кошелька лощеным, хищным лакеям; его макинтош и ее
кротовое пальто часами обнимались в тесном сумраке нагруженных
вешалок, под охраной позевывающих гардеробщиц; и все звучные
названия модных зал и кафе,-- тропические, хрустальные,
королевские,--стали ему так же знакомы, как названия улиц в том
городке, где он когда-то жил наяву.
И вот, запыхавшись, судорожно переводя дух, они сидели
рядом на сизой кушетке, в его тихой комнатке.
-- Новый год,--сказала Марта.--Наш год. Напиши матери, что
тебе хорошо, что ты веселишься. Подумай, как потом... после...
она будет удивлена... Он спросил:
-- А срок? Ты говорила о сроке... Какой ты установила
срок?
-- Самый краткий, самый краткий. Чем быс
прибежала сказать, что таксомотор ждет у калитки. Они все вышли
в сад. Капало. Марта, без шляпы, в кротовом пальто, шла,
покачивая бедрами, соединив рукава. Довольно долго устраивали
на крыше автомобиля длинные лыжи. В сторонке Том поедал навоз.
Наконец, захлопнулась дверца. Таксомотор двинулся. Франц вяло
отметил номер: 22221. Эта неожиданная единица после стольких
двоек была странная. Они медленно пошли назад к дому по
хрустящей тропе.
-- Оттепель,-- сказала Марта.-- Я уже сегодня кашляю
совсем мягко. Франц подумал и сказал: "Да; но еще будет
холодно".
-- Возможно,-- сказала Марта.
Когда они вошли в пустой дом, у Франца было впечатление,
будто они вернулись с похорон.
VIII
Она принялась его учить -- упрямо и проникновенно. Стыдясь
в начале, и спотыкаясь, и путаясь, он постепенно начинал
понимать то, что, почти без слов, почти только мимикой, она
внушала ему. Он прислушивался и к ней, и к завывающему звуку,
который постоянно, то громче, то тише, ему сопутствовал,-- и
уже чуял в этом звуке ритмическое требование, и смысл, и
правильность. То, чего хотела от него Марта, оказывалось таким
простым... Почувствовав, что он это усвоил, она молча кивала, с
пристальной улыбкой глядя вниз, как будто следя за движением и
ростом уже отчетливой тени. Неловкость, стыд, то чувство
горбатости, которое было сперва,-- все это скоро пропало; зато
прямая, стройная, но искусственная поступь, которой она учила
его, поработила его всецело; он уже не мог не слушаться
разгаданного звука. Головокружение стало для него состоянием
привычным и приятным, автоматическая томность -- законом
естества; и Марта уже улыбалась, уже прижималась виском к его
виску, зная, что он с ней заодно, что он сделает так, как
нужно. Уча его, она сдерживала свое нетерпение, нетерпение,
которое он уже раз подметил в мелькании ее нарядных ног. Она
теперь, стоя перед ним и двумя пальцами подтянув юбку,
медленно, как в задержанном кинематографе, повторяла эти
движения, чтобы он понял их, медленно переступала, поворачивала
носок. Когда же, под напором ее ладони, он научился кружиться,
когда, наконец, его шаги стали отвечать ее шагам, когда в
зеркале она мимоходом заметила не кривой урок, а гармонический
танец, тогда она ускорила размах, дала волю нетерпеливому
волнению и сурово порадовалась его послушной быстроте.
Он познал одуряющий паркетный разлив огромных зал,
окруженных ложами; он облокачивался на вялый бархат барьера; он
видел себя и Марту в пресыщенных зеркалах; он платил из ее
шелкового кошелька лощеным, хищным лакеям; его макинтош и ее
кротовое пальто часами обнимались в тесном сумраке нагруженных
вешалок, под охраной позевывающих гардеробщиц; и все звучные
названия модных зал и кафе,-- тропические, хрустальные,
королевские,--стали ему так же знакомы, как названия улиц в том
городке, где он когда-то жил наяву.
И вот, запыхавшись, судорожно переводя дух, они сидели
рядом на сизой кушетке, в его тихой комнатке.
-- Новый год,--сказала Марта.--Наш год. Напиши матери, что
тебе хорошо, что ты веселишься. Подумай, как потом... после...
она будет удивлена... Он спросил:
-- А срок? Ты говорила о сроке... Какой ты установила
срок?
-- Самый краткий, самый краткий. Чем быс