тообразными цветами на обоях, с
наивно-темным коридором, хозяином был старичок бесповоротно,
хоть и незаметно, сошедший с ума,-- в них, в этих свиданиях,
таилось теперь нечто странное,-- жутковатое и стыдное на первых
порах, но уже увлекательное, уже всесильное. Что бы Марта ни
говорила, как бы нежно ни улыбалась, Франц в каждом ее слове и
взгляде чуял неотразимый намек. Они были, как наследники,
сидящие в полутемной комнате, за стеной которой вот-вот должен
испустить дух обреченный богатей; можно было говорить о
пустяках, о близком Рождестве, о том, что теперь в магазине
уйма работы,-- лыжи и всякие шерстяные вещи идут превосходно --
можно было обо всем говорить,-- правда, чуть глуше, чем
обыкновенно,-- но слух напряжен, в глазах неверный блеск,
затаенная мысль не дает покою: ждешь, ждешь, что вот выйдет
оттуда на цыпочках и красноречиво вздохнет хмурый доктор,-- и в
пройме двери будет видна спина аббата, склонившегося над белой,
белой постелью.
Бессмысленное ожидание. Марта знала, отлично, что как
будто никогда и зубы у него не болели, никогда не бывало
насморка. Потому особенно было для нее раздражительно, когда,
накануне праздников, она сама простудилась, сухо и мучительно
кашляла, потела по ночам, днем же бродила сама не своя,
одурманенная простудой, с тяжелой головой, с жужжанием в ушах.
К Рождеству ей не полегчало. Все же она надела вечером открытое
легчайшее платье, пламенного цвета, с глубоким вырезом на
спине,-- и, оглушенная аспирином, стараясь ударами воли
прогнать недуг, следила за изготовлением крюшона, за убранством
стола, за румяной дымящей деятельностью кухарки.
В гостиной, упираясь венцом в потолок, вся опутанная
легким серебром, вся в электрических, еще незажженных
лампочках, стояла свежая, пышная елка, равнодушная к своему
шутовскому наряду. Между гостиной и передней, в проходном
холле, где было светло и пустовато, где среди плетеной мебели
тепличной тишиной дышали цветущие растения, где за решеткой
искусственного камина пылал мандариновый жар, Драйер, в
ожидании гостей, читал английскую книжку. Он шевелил губами и
частенько заглядывал в толстенький словарь. Марта прошла мимо
него, и, не зная, что с собой делать в это длительное затишье
перед первым звонком, села поодаль и, чуть отделив ступню от
пола, стала разглядывать, так и эдак, яркую, острую туфлю. Была
невозможная тишина. Драйер уронил словарь и, хрустнув щедрым
крахмалом рубашки, поднял его, не отрывая взгляда от книги. Она
чувствовала в груди духоту. Ей показалось, что просто кашлем
этой духоты не разрядить; только одно сразу все разрешило бы и
облегчило: если б вдруг исчез вон тот большой, желтоусый
человек в смокинге. Острота ее ненависти дошла внезапно до
такой степени проницательности, что на одно мгновение ей
померещилось: его кресло пусто. Но дугой просверкнула запонка,
он захлопнул словарь и проговорил, исподлобья ей улыбаясь:
"Боже мой, как ты простужена; я отсюда слышу, как у тебя внутри
все посвистывает".
-- Убери книги,-- сказала Марта.-- Сейчас приедут гости.
Это беспорядок.
-- Ладно,-- ответил он по-английски и тихо вышел из холла,
мысленно сетуя на свое дурное произношение, на скудный запас
иностранных слов.
Кресло у камина опустело, но это не помогло. Она всем
существом ощущала его при
наивно-темным коридором, хозяином был старичок бесповоротно,
хоть и незаметно, сошедший с ума,-- в них, в этих свиданиях,
таилось теперь нечто странное,-- жутковатое и стыдное на первых
порах, но уже увлекательное, уже всесильное. Что бы Марта ни
говорила, как бы нежно ни улыбалась, Франц в каждом ее слове и
взгляде чуял неотразимый намек. Они были, как наследники,
сидящие в полутемной комнате, за стеной которой вот-вот должен
испустить дух обреченный богатей; можно было говорить о
пустяках, о близком Рождестве, о том, что теперь в магазине
уйма работы,-- лыжи и всякие шерстяные вещи идут превосходно --
можно было обо всем говорить,-- правда, чуть глуше, чем
обыкновенно,-- но слух напряжен, в глазах неверный блеск,
затаенная мысль не дает покою: ждешь, ждешь, что вот выйдет
оттуда на цыпочках и красноречиво вздохнет хмурый доктор,-- и в
пройме двери будет видна спина аббата, склонившегося над белой,
белой постелью.
Бессмысленное ожидание. Марта знала, отлично, что как
будто никогда и зубы у него не болели, никогда не бывало
насморка. Потому особенно было для нее раздражительно, когда,
накануне праздников, она сама простудилась, сухо и мучительно
кашляла, потела по ночам, днем же бродила сама не своя,
одурманенная простудой, с тяжелой головой, с жужжанием в ушах.
К Рождеству ей не полегчало. Все же она надела вечером открытое
легчайшее платье, пламенного цвета, с глубоким вырезом на
спине,-- и, оглушенная аспирином, стараясь ударами воли
прогнать недуг, следила за изготовлением крюшона, за убранством
стола, за румяной дымящей деятельностью кухарки.
В гостиной, упираясь венцом в потолок, вся опутанная
легким серебром, вся в электрических, еще незажженных
лампочках, стояла свежая, пышная елка, равнодушная к своему
шутовскому наряду. Между гостиной и передней, в проходном
холле, где было светло и пустовато, где среди плетеной мебели
тепличной тишиной дышали цветущие растения, где за решеткой
искусственного камина пылал мандариновый жар, Драйер, в
ожидании гостей, читал английскую книжку. Он шевелил губами и
частенько заглядывал в толстенький словарь. Марта прошла мимо
него, и, не зная, что с собой делать в это длительное затишье
перед первым звонком, села поодаль и, чуть отделив ступню от
пола, стала разглядывать, так и эдак, яркую, острую туфлю. Была
невозможная тишина. Драйер уронил словарь и, хрустнув щедрым
крахмалом рубашки, поднял его, не отрывая взгляда от книги. Она
чувствовала в груди духоту. Ей показалось, что просто кашлем
этой духоты не разрядить; только одно сразу все разрешило бы и
облегчило: если б вдруг исчез вон тот большой, желтоусый
человек в смокинге. Острота ее ненависти дошла внезапно до
такой степени проницательности, что на одно мгновение ей
померещилось: его кресло пусто. Но дугой просверкнула запонка,
он захлопнул словарь и проговорил, исподлобья ей улыбаясь:
"Боже мой, как ты простужена; я отсюда слышу, как у тебя внутри
все посвистывает".
-- Убери книги,-- сказала Марта.-- Сейчас приедут гости.
Это беспорядок.
-- Ладно,-- ответил он по-английски и тихо вышел из холла,
мысленно сетуя на свое дурное произношение, на скудный запас
иностранных слов.
Кресло у камина опустело, но это не помогло. Она всем
существом ощущала его при