сь,
поцеловал ее в щеку. Франц почувствовал вдруг приступ давно
назревавшей тошноты и быстро ушел из залы. За собой он слышал
шум, все хохотали, орали,-- вероятно толпясь вокруг Драйера,
тиская его, тиская... Прижав платок к губам, Франц кинулся в
переднюю, рванул дверь уборной. Оттуда огромной бомбой вылетела
старуха Грюн и исчезла за поворотом стены. "Боже мой, Боже
мой",-- приговаривал он, согнувшись вдвое,-- и потом, глубоко
дыша, брезгливо вытирая рот, пошел медленно обратно. В гостиной
он остановился. Зловеще горела широкая елка. Там, дальше,
продолжался захлебывающийся шум голосов, ревел граммофон. Вдруг
он увидел Марту.
Она быстро к нему подошла, оглядываясь на ходу. Как в
дурном сне, пылала электрическая елка. Они были одни в яркой
гостиной, а там, за дверью, был шум, гогот, кто-то кричал
петухом. -- Сорвалось,-- сказала Марта.
Ее пронзительные глаза были сразу и спереди, и сбоку, и
сзади,-- так все кружилось. Он спросил, плечом касаясь
шуршавшей хвои: -- Что сорвалось?
-- Я так больше не могу,-- забормотала Марта, меж
припадков лающего кашля,--...не могу... И посмотри на себя: ты
бледен, как смерть...
Шум за стеной разрастался, близился; уже казалось,-- вот
эта огромная елка орет всеми своими лампочками. -- ...Как
смерть,-- сказала Марта и закашлялась. Он опять почувствовал
прилив тошноты; шум голосов хлынул, Драйер, с топотом, потный,
хохочущий, спасаясь от Грюна и инженера, промчался мимо, за
ними другие,-- все кричало, гудело, стонало,-- и этот хищный
шум не умолк в ту ночь; он последовал наутро за Францем,
окружал его потом и на улице, и дома, и во сне, и опять наяву.
Как будто прорвались в мозгу тайные шлюзы, шумящая темнота
помчала, закружила его. И пока он боролся, было еще страшно,--
но когда он решился и отдался ревущему бреду -- все стало так
легко, так странно, почти сладостно.
И было по-праздничному пусто на солнечных улицах, было
тепло, было мокро, всюду большие лужи, полные рябого неба. К
вечеру во всех окнах зажглись елки,--и прошла какая-то женщина
в маске рождественского деда, с ватной бородой,-- и раздавала
какие-то объявления. Он шел и никак не мог сообразить, вчера ли
был этот бал у Драйера или третьего дня. Но Марты он с тех пор
не видел; значит, должно быть,-- вчера. Он прислушался. Да, шум
был тут как тут,-- но уже ровный, понятный, признанный. "Я
больше не могу". Да, она права. Все будет так, как она решит.
Он заторопился, нетерпеливо толкнул калитку, почти бегом
бросился к дому. Никогда бы он нынче не пошел сюда, если б не
совершенно непреодолимое желание увидеть Марту.
В передней он заметил рыжий чемодан и пару великолепных
лыж. В холле друг против друга стояли Драйер и Марта. Он
смеялся и быстро говорил; она молча кивала.
-- А, Франц!--сказал он, обернувшись, и поймал племянника
за пуговицу.-- Вот это кстати. Я уезжаю недельки на три.
-- Там -- лыжи...-- вяло проговорил Франц, и сам удивился,
что Драйер перестал быть страшен ему. -- Да лыжи. Я еду в
Давос. Он посмотрел на жену и рассмеялся:
-- Нет, не приезжай ко мне. Повеселись тут на праздниках.
Вот, Франц поведет тебя в театр. Право, моя душа, не сердись,
что я тебя не беру. Снег только для мужчин. Этого не изменишь.
-- Ты еще опоздаешь на поезд,-- сказала Марта. Он
посмотрел на часы, кивнул и
поцеловал ее в щеку. Франц почувствовал вдруг приступ давно
назревавшей тошноты и быстро ушел из залы. За собой он слышал
шум, все хохотали, орали,-- вероятно толпясь вокруг Драйера,
тиская его, тиская... Прижав платок к губам, Франц кинулся в
переднюю, рванул дверь уборной. Оттуда огромной бомбой вылетела
старуха Грюн и исчезла за поворотом стены. "Боже мой, Боже
мой",-- приговаривал он, согнувшись вдвое,-- и потом, глубоко
дыша, брезгливо вытирая рот, пошел медленно обратно. В гостиной
он остановился. Зловеще горела широкая елка. Там, дальше,
продолжался захлебывающийся шум голосов, ревел граммофон. Вдруг
он увидел Марту.
Она быстро к нему подошла, оглядываясь на ходу. Как в
дурном сне, пылала электрическая елка. Они были одни в яркой
гостиной, а там, за дверью, был шум, гогот, кто-то кричал
петухом. -- Сорвалось,-- сказала Марта.
Ее пронзительные глаза были сразу и спереди, и сбоку, и
сзади,-- так все кружилось. Он спросил, плечом касаясь
шуршавшей хвои: -- Что сорвалось?
-- Я так больше не могу,-- забормотала Марта, меж
припадков лающего кашля,--...не могу... И посмотри на себя: ты
бледен, как смерть...
Шум за стеной разрастался, близился; уже казалось,-- вот
эта огромная елка орет всеми своими лампочками. -- ...Как
смерть,-- сказала Марта и закашлялась. Он опять почувствовал
прилив тошноты; шум голосов хлынул, Драйер, с топотом, потный,
хохочущий, спасаясь от Грюна и инженера, промчался мимо, за
ними другие,-- все кричало, гудело, стонало,-- и этот хищный
шум не умолк в ту ночь; он последовал наутро за Францем,
окружал его потом и на улице, и дома, и во сне, и опять наяву.
Как будто прорвались в мозгу тайные шлюзы, шумящая темнота
помчала, закружила его. И пока он боролся, было еще страшно,--
но когда он решился и отдался ревущему бреду -- все стало так
легко, так странно, почти сладостно.
И было по-праздничному пусто на солнечных улицах, было
тепло, было мокро, всюду большие лужи, полные рябого неба. К
вечеру во всех окнах зажглись елки,--и прошла какая-то женщина
в маске рождественского деда, с ватной бородой,-- и раздавала
какие-то объявления. Он шел и никак не мог сообразить, вчера ли
был этот бал у Драйера или третьего дня. Но Марты он с тех пор
не видел; значит, должно быть,-- вчера. Он прислушался. Да, шум
был тут как тут,-- но уже ровный, понятный, признанный. "Я
больше не могу". Да, она права. Все будет так, как она решит.
Он заторопился, нетерпеливо толкнул калитку, почти бегом
бросился к дому. Никогда бы он нынче не пошел сюда, если б не
совершенно непреодолимое желание увидеть Марту.
В передней он заметил рыжий чемодан и пару великолепных
лыж. В холле друг против друга стояли Драйер и Марта. Он
смеялся и быстро говорил; она молча кивала.
-- А, Франц!--сказал он, обернувшись, и поймал племянника
за пуговицу.-- Вот это кстати. Я уезжаю недельки на три.
-- Там -- лыжи...-- вяло проговорил Франц, и сам удивился,
что Драйер перестал быть страшен ему. -- Да лыжи. Я еду в
Давос. Он посмотрел на жену и рассмеялся:
-- Нет, не приезжай ко мне. Повеселись тут на праздниках.
Вот, Франц поведет тебя в театр. Право, моя душа, не сердись,
что я тебя не беру. Снег только для мужчин. Этого не изменишь.
-- Ты еще опоздаешь на поезд,-- сказала Марта. Он
посмотрел на часы, кивнул и