немного раньше обыкновенного.
Франц еще не возвращался со службы. Она села на сизую кушетку,
принявшую ее с недовольным кряком, и стала ждать. Лицо у нее
было нынче особенно бледное, с едва подкрашенными губами; она
надела закрытое платье, бежевое, с пуговками. Когда, знакомыми
шагами простучав по коридору, вошел Франц (с той резкой
бесцеремонностью, с которой мы входим в собственную, заведомо
пустую, комнату), она не улыбнулась. Увидев ее, Франц радостно
ахнул и, не снимая шляпы, принялся кропить Марту мелкими
поцелуями.
-- Ты уже знаешь?--спросила она, и в глазах у нее было то
странное выражение, которое он надеялся сегодня не увидеть.
-- Еще бы,-- сказал он, и, встав с кушетки, быстро стянул
с шеи разноцветное кашне.-- В магазине узнал. Меня даже
расспрашивали, как и что. Я, по правде сказать, вчера немного
испугался, когда он так мрачно вошел. Ужас. -- Что ужас, Франц?
Он уже был без пиджака, без галстука и шумно мыл руки.
-- Да вот -- куски стекла прямо в морду. Углами. А потом
тяжелая артиллерия -- металл, удар металла... взрывается
готова. Я такие вещи так ясно себе представляю. Прямо тошнит.
Она дернула плечом:
-- Все--нервы, Франц, нервы. Поди сюда. Он подсел к ней,
и, стараясь не замечать, что сегодня все как-то по-новому, что
она поглощена какими-то чуждыми мыслями, тихо спросил:
-- А что,-- моих туфелек ты сегодня не наденешь? Это было
условное иносказание. Но Марта как будто и не расслышала.
-- Франц,-- сказала она, гладя его по руке и этим его руку
удерживая,-- я ведь вчера предчувствовала... Подумай, он чудом
выскочил...
На душе у него сразу стало темновато, что-то внутри скучно
заскулило; он отвернулся и хотел засвистеть, но звука не
получилось,-- и он так и остался с мрачно выпяченными губами.
-- Что с тобой? Франц! Перестань дурачиться. Слышишь!
Она притянула его к себе за шею; он напрягся, не
давался,-- но вдруг ее острый, бриллиантовый взгляд полоснул
его, и он весь как-то осел, как оседает с жалобным писком
детский воздушный шар. Слезы обиды затуманили очки. Он прижался
щекой к ее плечу.
-- Я не могу так,-- заговорил он тихонько подвывая.-- Уже
вчера вечером... Нет, я не могу так. Уже вчера я почувствовал,
что ты меня как-то не по-настоящему, не всецело... Я не могу...
Ты так его ждала, так волновалась! И вот теперь -- продолжаешь
об этом. Ах, это очень тяжело...
Марта замигала в недоумении. Потом поняла. -- Вот оно
что,-- протянула она, усмехнувшись.-- Вот оно что... Прелестно!
Она взяла его голову, поглядела ему в глаза пристально и
строго, и затем медленно, с полуоткрытым ртом, словно хотела
мягко укусить, приблизилась к его лицу, завладела его губами.
-- Эх ты...-- сказала она, медленно отпустив его,-- эх
ты...-- повторила она, кивая и усмехаясь в нос.-- Я хочу, чтобы
ты понял, какой ты глупый... Постой же...
Но Франц нежно взбесился. С края кушетки хлопнула на пол
сумка, и никто ее не поднял. Марта стала вдруг что-то говорить
вполголоса, торопливо и несвязно; так бывает со спящим:
застонет и быстро-быстро забормочет,-- потусторонняя
скороговорка... Потом смолкает. И после молчания, она сказала
мутным спросонья голосом:
-- Подними, моя радость, сумку. Все, кажется, рассыпалось.
Он поднял. Ему было опять совсем легко и весело. Вполне
понятн
Франц еще не возвращался со службы. Она села на сизую кушетку,
принявшую ее с недовольным кряком, и стала ждать. Лицо у нее
было нынче особенно бледное, с едва подкрашенными губами; она
надела закрытое платье, бежевое, с пуговками. Когда, знакомыми
шагами простучав по коридору, вошел Франц (с той резкой
бесцеремонностью, с которой мы входим в собственную, заведомо
пустую, комнату), она не улыбнулась. Увидев ее, Франц радостно
ахнул и, не снимая шляпы, принялся кропить Марту мелкими
поцелуями.
-- Ты уже знаешь?--спросила она, и в глазах у нее было то
странное выражение, которое он надеялся сегодня не увидеть.
-- Еще бы,-- сказал он, и, встав с кушетки, быстро стянул
с шеи разноцветное кашне.-- В магазине узнал. Меня даже
расспрашивали, как и что. Я, по правде сказать, вчера немного
испугался, когда он так мрачно вошел. Ужас. -- Что ужас, Франц?
Он уже был без пиджака, без галстука и шумно мыл руки.
-- Да вот -- куски стекла прямо в морду. Углами. А потом
тяжелая артиллерия -- металл, удар металла... взрывается
готова. Я такие вещи так ясно себе представляю. Прямо тошнит.
Она дернула плечом:
-- Все--нервы, Франц, нервы. Поди сюда. Он подсел к ней,
и, стараясь не замечать, что сегодня все как-то по-новому, что
она поглощена какими-то чуждыми мыслями, тихо спросил:
-- А что,-- моих туфелек ты сегодня не наденешь? Это было
условное иносказание. Но Марта как будто и не расслышала.
-- Франц,-- сказала она, гладя его по руке и этим его руку
удерживая,-- я ведь вчера предчувствовала... Подумай, он чудом
выскочил...
На душе у него сразу стало темновато, что-то внутри скучно
заскулило; он отвернулся и хотел засвистеть, но звука не
получилось,-- и он так и остался с мрачно выпяченными губами.
-- Что с тобой? Франц! Перестань дурачиться. Слышишь!
Она притянула его к себе за шею; он напрягся, не
давался,-- но вдруг ее острый, бриллиантовый взгляд полоснул
его, и он весь как-то осел, как оседает с жалобным писком
детский воздушный шар. Слезы обиды затуманили очки. Он прижался
щекой к ее плечу.
-- Я не могу так,-- заговорил он тихонько подвывая.-- Уже
вчера вечером... Нет, я не могу так. Уже вчера я почувствовал,
что ты меня как-то не по-настоящему, не всецело... Я не могу...
Ты так его ждала, так волновалась! И вот теперь -- продолжаешь
об этом. Ах, это очень тяжело...
Марта замигала в недоумении. Потом поняла. -- Вот оно
что,-- протянула она, усмехнувшись.-- Вот оно что... Прелестно!
Она взяла его голову, поглядела ему в глаза пристально и
строго, и затем медленно, с полуоткрытым ртом, словно хотела
мягко укусить, приблизилась к его лицу, завладела его губами.
-- Эх ты...-- сказала она, медленно отпустив его,-- эх
ты...-- повторила она, кивая и усмехаясь в нос.-- Я хочу, чтобы
ты понял, какой ты глупый... Постой же...
Но Франц нежно взбесился. С края кушетки хлопнула на пол
сумка, и никто ее не поднял. Марта стала вдруг что-то говорить
вполголоса, торопливо и несвязно; так бывает со спящим:
застонет и быстро-быстро забормочет,-- потусторонняя
скороговорка... Потом смолкает. И после молчания, она сказала
мутным спросонья голосом:
-- Подними, моя радость, сумку. Все, кажется, рассыпалось.
Он поднял. Ему было опять совсем легко и весело. Вполне
понятн