твовал себя еще свободнее и сказал: -- Я
должен просить прощенья. Разбил очки и ничего не вижу, так что
несколько теряюсь... -- Ты где же остановился? -- спросил
Драйер. -- Гостиница Видэо,--сказал Франц.--У вокзала. Мне
посоветовали.
-- Так-с. Раньше всего тебе нужно найти хорошую комнату.
Поблизости отсюда, за сорок--пятьдесят марок. Ты в теннис
играешь?
-- Да, конечно,--ответил Франц, вспомнив какой-то задний
двор, подержанную ракету, купленную у антиквара за марку, и
черный резиновый мяч.
-- Ну вот,-- будем лупить по воскресеньям. Затем нужно
тебе приличный костюм, рубашки, галстуки, всякую всячину. Ты
как, с Мартой подружился? Франц осклабился.
-- Ладно,--сказал Драйер.--Я думаю, что обед готов. О
делах потом. Дела обсуждаются за кофе.
Он увидел жену, вышедшую на крыльцо. Она холодно на него
посмотрела, холодно кивнула и опять ушла в дом. "Что за
амикошонство",-- сердито подумала она, проходя через белую
переднюю, где на подзеркальнике лежали официально чистенькие
гребешок и щетка; весь дом, небольшой, двухэтажный, с террасой,
с антенной на крыше, был такой же,-- чистый, изящный и в общем
никому не нужный. Хозяина он смешил. Хозяйке он был по душе,--
или вернее, она просто считала, что дом богатого коммерсанта
должен быть именно таким, как этот. В нем были все удобства, и
большинством из этих удобств никто не пользовался. Было,
например, на столике, в ванной комнате, круглое, в человеческое
лицо, увеличительное зеркало на шарнирах, с приделанной к нему
электрической лампочкой. Марта как-то его подарила мужу для
бритья, но тот очень скоро его возненавидел: нестерпимо было
видеть каждое утро ярко освещенную, раза в три распухшую,
свиной щетиной за ночь обросшую морду. В бидермайеровской
гостиной мебель походила на выставку в хорошем магазине. На
письменном столе, которому Драйер предпочитал стол в конторе,
стоял, вместо лампы, бронзовый рыцарь (прекрасной, впрочем,
работы) с фонарем в руке. Были повсюду фарфоровые звери,
которых никто не любил, разноцветные подушки, к которым никогда
еще не прильнула человеческая щека, альбомы,-- дорогие,
художественные книжищи, которые раскрывал разве только самый
скучный, самый застенчивый гость. Все в доме, вплоть до голубой
окраски стен, до баночек с надписями: сахар, гвоздика, цикорий
на полках идиллической кухни,-- исходило от Марты, которой семь
лет тому муж подарил еще пустой и на все готовый только что
выстроенный особнячок. Она приобрела и распределила картины по
стенам, руководствуясь указаниями очень модного в тот сезон
художника, который считал, что всякая картина хороша, лишь бы
она была написана густыми мазками, чем ярче и неразборчивее,
тем лучше. Потому-то большинство картин в доме напоминало
жирную радугу, решившую в последнюю минуту стать яичницей или
броненосцем. Впрочем, Марта накупила на аукционе и несколько
старых полотен: среди них был превосходный портрет старика,
писанный масляными красками. Старик благородного вида, с
баками, в сюртуке шестидесятых годов, на коричневом фоне, сам
освещенный словно зарницей, стоял, слегка опираясь на тонкую
трость. Марта приобрела его неспроста. Рядом с ним -- на стене
в столовой -- она повесила дагерротип деда, давно покойного
купца; дед на дагерротипе тоже был с баками, в сюртуке, и тоже
опир
должен просить прощенья. Разбил очки и ничего не вижу, так что
несколько теряюсь... -- Ты где же остановился? -- спросил
Драйер. -- Гостиница Видэо,--сказал Франц.--У вокзала. Мне
посоветовали.
-- Так-с. Раньше всего тебе нужно найти хорошую комнату.
Поблизости отсюда, за сорок--пятьдесят марок. Ты в теннис
играешь?
-- Да, конечно,--ответил Франц, вспомнив какой-то задний
двор, подержанную ракету, купленную у антиквара за марку, и
черный резиновый мяч.
-- Ну вот,-- будем лупить по воскресеньям. Затем нужно
тебе приличный костюм, рубашки, галстуки, всякую всячину. Ты
как, с Мартой подружился? Франц осклабился.
-- Ладно,--сказал Драйер.--Я думаю, что обед готов. О
делах потом. Дела обсуждаются за кофе.
Он увидел жену, вышедшую на крыльцо. Она холодно на него
посмотрела, холодно кивнула и опять ушла в дом. "Что за
амикошонство",-- сердито подумала она, проходя через белую
переднюю, где на подзеркальнике лежали официально чистенькие
гребешок и щетка; весь дом, небольшой, двухэтажный, с террасой,
с антенной на крыше, был такой же,-- чистый, изящный и в общем
никому не нужный. Хозяина он смешил. Хозяйке он был по душе,--
или вернее, она просто считала, что дом богатого коммерсанта
должен быть именно таким, как этот. В нем были все удобства, и
большинством из этих удобств никто не пользовался. Было,
например, на столике, в ванной комнате, круглое, в человеческое
лицо, увеличительное зеркало на шарнирах, с приделанной к нему
электрической лампочкой. Марта как-то его подарила мужу для
бритья, но тот очень скоро его возненавидел: нестерпимо было
видеть каждое утро ярко освещенную, раза в три распухшую,
свиной щетиной за ночь обросшую морду. В бидермайеровской
гостиной мебель походила на выставку в хорошем магазине. На
письменном столе, которому Драйер предпочитал стол в конторе,
стоял, вместо лампы, бронзовый рыцарь (прекрасной, впрочем,
работы) с фонарем в руке. Были повсюду фарфоровые звери,
которых никто не любил, разноцветные подушки, к которым никогда
еще не прильнула человеческая щека, альбомы,-- дорогие,
художественные книжищи, которые раскрывал разве только самый
скучный, самый застенчивый гость. Все в доме, вплоть до голубой
окраски стен, до баночек с надписями: сахар, гвоздика, цикорий
на полках идиллической кухни,-- исходило от Марты, которой семь
лет тому муж подарил еще пустой и на все готовый только что
выстроенный особнячок. Она приобрела и распределила картины по
стенам, руководствуясь указаниями очень модного в тот сезон
художника, который считал, что всякая картина хороша, лишь бы
она была написана густыми мазками, чем ярче и неразборчивее,
тем лучше. Потому-то большинство картин в доме напоминало
жирную радугу, решившую в последнюю минуту стать яичницей или
броненосцем. Впрочем, Марта накупила на аукционе и несколько
старых полотен: среди них был превосходный портрет старика,
писанный масляными красками. Старик благородного вида, с
баками, в сюртуке шестидесятых годов, на коричневом фоне, сам
освещенный словно зарницей, стоял, слегка опираясь на тонкую
трость. Марта приобрела его неспроста. Рядом с ним -- на стене
в столовой -- она повесила дагерротип деда, давно покойного
купца; дед на дагерротипе тоже был с баками, в сюртуке, и тоже
опир