денется и полчасика почитает на террасе.
Марта скинула свой оранжевый пеньюар, поправила бридочку на
плече, мягко сдвинув голые лопатки. Он исподлобья посмотрел на
ее спину и, улыбкой проводив какую-то милую мысль, беззвучно
прошел в коридор, а оттуда в гардеробную.
Как только дверь прикрылась за ним, Марта быстро и яростно
свернула замку шею. Это был, пожалуй, первый ее поступок,
который она не могла бы себе объяснить. Он был тем более
бессмысленный, что все равно ей нужна будет сейчас горничная, и
придется отпереть. Позже, много месяцев спустя, стараясь
восстановить этот день, она всего яснее вспомнила именно дверь
и ключ, как будто простой дверной ключ был как раз ключ к этому
дню. Однако, заперев дверь, от гнева своего она не отделалась.
А сердилась она смутно и бурно. Ее сердило, что посещение
Франца доставило ей странное удовольствие и что удовольствием
этим она обязана мужу. Выходило так, что, значит, она ошиблась,
а прав был ее непослушный и чудаковатый муж, пригласивший сдуру
бедного родственника. Поэтому она старалась прелести посещения
не признать, дабы муж остался неправым; но приятно ей было и
то, что сегодняшнее удовольствие несомненно повторится. И
странное дело: будь она уверена, что ее слова заставят мужа не
принимать Франца, она бы, пожалуй, их не сказала. Чуть ли не в
первый раз она чувствовала нечто, не предвиденное ею, не
входящее законным квадратом в паркетный узор обычной жизни.
Таким образом из пустяка, из случайной встречи в глупейшем
городке, выросло что-то облачное и непоправимое. Меж тем, не
было на свете такого электрического пылесоса, который мог бы
мгновенно вычистить все комнаты мозга. Смутное свойство ее
ощущений, невозможность толково разобраться в том, почему же он
ей пришелся по вкусу,-- этот беспомощный, близорукий провинциал
с прыщиками между бровей,-- так ее раздражало, что она готова
была сердиться на все--на зеленое платье, приготовленное на
кресле, на толстый зад Фриды, копошившейся в нижнем ящике
комода, на свое же злое лицо, отраженное в зеркале. Ей
вспомнилось, что на днях минуло ей тридцать четыре года, и со
странным нетерпением она стала искать на этом отраженном лице
слабых складок, вялых теней. Где-то тихо закрылась дверь,
заскрипели ступени лестницы (они не должны были скрипеть!),
веселенький, фальшивый свист мужа удалился, пропал. "Он танцует
плохо,--подумала Марта.--Он всегда будет танцевать плохо. Он не
любит танцевать. Он не понимает, что это теперь так модно. Что
это модно и необходимо".
Глухо сердясь на Фриду, она просунула голову в мягкую,
собранную окружность платья; мимо глаз, сверху вниз, пролетела
зеленая тень; она вынырнула, погладила себя по бокам и
почувствовала вдруг, что этим легким зеленым платьем ее душа на
время окружена и сдержана.
Внизу, на квадратной террасе,-- с цементовым полом, с
астрами на широких перилах,--у голого стола, в полотняном
складном кресле сидел Драйер и, положив раскрытую книжку на
колено, глядел в сад. За оградой уже неумолимо стоял черный
автомобиль, дорогой "Икар". Новый шофер, облокотясь с внешней
стороны на калитку, переговаривался с садовником. В осеннем
воздухе была уже холодная, предвечерняя ясность; резкие синие
тени деревец тянулись по солнечному газону,-- все в одну
сторону, как будто им хотелось посмотреть, кто
Марта скинула свой оранжевый пеньюар, поправила бридочку на
плече, мягко сдвинув голые лопатки. Он исподлобья посмотрел на
ее спину и, улыбкой проводив какую-то милую мысль, беззвучно
прошел в коридор, а оттуда в гардеробную.
Как только дверь прикрылась за ним, Марта быстро и яростно
свернула замку шею. Это был, пожалуй, первый ее поступок,
который она не могла бы себе объяснить. Он был тем более
бессмысленный, что все равно ей нужна будет сейчас горничная, и
придется отпереть. Позже, много месяцев спустя, стараясь
восстановить этот день, она всего яснее вспомнила именно дверь
и ключ, как будто простой дверной ключ был как раз ключ к этому
дню. Однако, заперев дверь, от гнева своего она не отделалась.
А сердилась она смутно и бурно. Ее сердило, что посещение
Франца доставило ей странное удовольствие и что удовольствием
этим она обязана мужу. Выходило так, что, значит, она ошиблась,
а прав был ее непослушный и чудаковатый муж, пригласивший сдуру
бедного родственника. Поэтому она старалась прелести посещения
не признать, дабы муж остался неправым; но приятно ей было и
то, что сегодняшнее удовольствие несомненно повторится. И
странное дело: будь она уверена, что ее слова заставят мужа не
принимать Франца, она бы, пожалуй, их не сказала. Чуть ли не в
первый раз она чувствовала нечто, не предвиденное ею, не
входящее законным квадратом в паркетный узор обычной жизни.
Таким образом из пустяка, из случайной встречи в глупейшем
городке, выросло что-то облачное и непоправимое. Меж тем, не
было на свете такого электрического пылесоса, который мог бы
мгновенно вычистить все комнаты мозга. Смутное свойство ее
ощущений, невозможность толково разобраться в том, почему же он
ей пришелся по вкусу,-- этот беспомощный, близорукий провинциал
с прыщиками между бровей,-- так ее раздражало, что она готова
была сердиться на все--на зеленое платье, приготовленное на
кресле, на толстый зад Фриды, копошившейся в нижнем ящике
комода, на свое же злое лицо, отраженное в зеркале. Ей
вспомнилось, что на днях минуло ей тридцать четыре года, и со
странным нетерпением она стала искать на этом отраженном лице
слабых складок, вялых теней. Где-то тихо закрылась дверь,
заскрипели ступени лестницы (они не должны были скрипеть!),
веселенький, фальшивый свист мужа удалился, пропал. "Он танцует
плохо,--подумала Марта.--Он всегда будет танцевать плохо. Он не
любит танцевать. Он не понимает, что это теперь так модно. Что
это модно и необходимо".
Глухо сердясь на Фриду, она просунула голову в мягкую,
собранную окружность платья; мимо глаз, сверху вниз, пролетела
зеленая тень; она вынырнула, погладила себя по бокам и
почувствовала вдруг, что этим легким зеленым платьем ее душа на
время окружена и сдержана.
Внизу, на квадратной террасе,-- с цементовым полом, с
астрами на широких перилах,--у голого стола, в полотняном
складном кресле сидел Драйер и, положив раскрытую книжку на
колено, глядел в сад. За оградой уже неумолимо стоял черный
автомобиль, дорогой "Икар". Новый шофер, облокотясь с внешней
стороны на калитку, переговаривался с садовником. В осеннем
воздухе была уже холодная, предвечерняя ясность; резкие синие
тени деревец тянулись по солнечному газону,-- все в одну
сторону, как будто им хотелось посмотреть, кто