ляпы и вероятно не ожидал, что у нее
такая голова--пробор посередке и сзади шиньон (единственное,
кстати сказать, в чем Марта не следовала моде),-- все же не
так-то просто было объяснить, как это он мог долго-долго
дураком стоять перед ней и не понимать, к чему она клонит. Ему
казалось потом, что в то утро он попал в смутный и неповторимый
мир, существовавший один короткий воскресный день, мир, где все
было нежно и невесомо, лучисто и неустойчиво. В этом сне могло
случиться все, что угодно: так что и впрямь оказывается, что
Франц в то утро, в отельной постели, не проснулся
действительно, а только перешел в новую полосу сна. Марта в
бесплотном сиянии его близорукости нисколько не была похожа на
вчерашнюю даму, которая позевывала, как тигрица. Зато
мадоннообразное в ее облике, примеченное им вчера в полудремоте
и снова утраченное,-- теперь проявилось вполне, как будто и
было ее сущностью, ее душой, которая теперь расцвела перед ним
без примеси, без оболочки. Он не мог бы в точности сказать,--
нравится ли ему эта туманная дама: близорукость целомудренна.
Но, кроме всего, она оказалась женой человека, от которого
зависела вся его дальнейшая судьба; женой человека, из которого
ему было сказано выжать все, что только возможно,-- и тем самым
она стала выше, отдаленнее, недоступнее, даром, что он
познакомился с ней. Следуя за Мартой по дорожке к дому, он
слегка размахивал руками и, второпях, мучась желанием поскорее
расположить ее к себе, говорил о том, какое это неожиданное,
удивительное, небывалое и очень, очень приятное совпадение.
Сбоку от крыльца на мураве стоял огромный полотняный зонт,
и под ним -- столик и несколько плетеных кресел. Марта села,
Франц, улыбаясь и щурясь, сел рядом. Она решила, что ошеломила
его совершенно видом небольшого, но очень дорогого сада, где,
между прочим, было и персиковое деревцо, и плакучая ива, и
серебристые елочки, и какая-то патентованная яблоня, и
магнолия, и банан, уже завернутый в рогожку... То, Что сад для
Франца только зеленоватое марево, ей просто в голову не пришло,
хотя она заметила, как беспомощно он близорук. Приятно
принимать его так изящно в саду, приятно поражать невиданным
богатством, но особенно приятно будет показывать ему комнаты в
особняке и выслушивать рокот его почтительного восхищения. И
так как обыкновенно у нее бывали люди ее же круга, перед
которыми ей давно наскучило щеголять, она была почти нежно
благодарна этому провинциалу в узких штанах за то, что он дает
ей возможность освежить, возобновить ощущение гордости, которое
она знала в первые месяцы замужества.
-- У вас такая тишина...-- сказал Франц.-- Я думал, что
город так шумен...
-- Да ведь мы живем почти за городом,-- ответила она, и,
чувствуя себя на семь лет моложе, добавила: -- вон там,
соседняя вилла принадлежит графу Брамсдорфу... Очень милый
старик, часто у нас бывает.
-- Приятнейшая тишина,--сказал Франц, развивая тему и уже
предчувствуя тупик.
Она посмотрела на его белую руку, плашмя лежащую на столе.
Худые пальцы слегка дрожали.
-- Вы, значит, как приходитесь моему мужу? Троюродным
племянником, не правда ли? Вы будете служить,-- это хорошо. У
него дело огромное. Ну, вы, конечно, уже слыхали о магазине,--
там только мужские вещи, но зато -- все, все,-- галстуки,
шляпы, спор
такая голова--пробор посередке и сзади шиньон (единственное,
кстати сказать, в чем Марта не следовала моде),-- все же не
так-то просто было объяснить, как это он мог долго-долго
дураком стоять перед ней и не понимать, к чему она клонит. Ему
казалось потом, что в то утро он попал в смутный и неповторимый
мир, существовавший один короткий воскресный день, мир, где все
было нежно и невесомо, лучисто и неустойчиво. В этом сне могло
случиться все, что угодно: так что и впрямь оказывается, что
Франц в то утро, в отельной постели, не проснулся
действительно, а только перешел в новую полосу сна. Марта в
бесплотном сиянии его близорукости нисколько не была похожа на
вчерашнюю даму, которая позевывала, как тигрица. Зато
мадоннообразное в ее облике, примеченное им вчера в полудремоте
и снова утраченное,-- теперь проявилось вполне, как будто и
было ее сущностью, ее душой, которая теперь расцвела перед ним
без примеси, без оболочки. Он не мог бы в точности сказать,--
нравится ли ему эта туманная дама: близорукость целомудренна.
Но, кроме всего, она оказалась женой человека, от которого
зависела вся его дальнейшая судьба; женой человека, из которого
ему было сказано выжать все, что только возможно,-- и тем самым
она стала выше, отдаленнее, недоступнее, даром, что он
познакомился с ней. Следуя за Мартой по дорожке к дому, он
слегка размахивал руками и, второпях, мучась желанием поскорее
расположить ее к себе, говорил о том, какое это неожиданное,
удивительное, небывалое и очень, очень приятное совпадение.
Сбоку от крыльца на мураве стоял огромный полотняный зонт,
и под ним -- столик и несколько плетеных кресел. Марта села,
Франц, улыбаясь и щурясь, сел рядом. Она решила, что ошеломила
его совершенно видом небольшого, но очень дорогого сада, где,
между прочим, было и персиковое деревцо, и плакучая ива, и
серебристые елочки, и какая-то патентованная яблоня, и
магнолия, и банан, уже завернутый в рогожку... То, Что сад для
Франца только зеленоватое марево, ей просто в голову не пришло,
хотя она заметила, как беспомощно он близорук. Приятно
принимать его так изящно в саду, приятно поражать невиданным
богатством, но особенно приятно будет показывать ему комнаты в
особняке и выслушивать рокот его почтительного восхищения. И
так как обыкновенно у нее бывали люди ее же круга, перед
которыми ей давно наскучило щеголять, она была почти нежно
благодарна этому провинциалу в узких штанах за то, что он дает
ей возможность освежить, возобновить ощущение гордости, которое
она знала в первые месяцы замужества.
-- У вас такая тишина...-- сказал Франц.-- Я думал, что
город так шумен...
-- Да ведь мы живем почти за городом,-- ответила она, и,
чувствуя себя на семь лет моложе, добавила: -- вон там,
соседняя вилла принадлежит графу Брамсдорфу... Очень милый
старик, часто у нас бывает.
-- Приятнейшая тишина,--сказал Франц, развивая тему и уже
предчувствуя тупик.
Она посмотрела на его белую руку, плашмя лежащую на столе.
Худые пальцы слегка дрожали.
-- Вы, значит, как приходитесь моему мужу? Троюродным
племянником, не правда ли? Вы будете служить,-- это хорошо. У
него дело огромное. Ну, вы, конечно, уже слыхали о магазине,--
там только мужские вещи, но зато -- все, все,-- галстуки,
шляпы, спор