ался на трость. Благодаря этому соседству картина
неожиданно превратилась в фамильный портрет,-- "Это мой дед",--
говорила Марта, указывая гостю на подлинный снимок, и гость,
переводя глаза на картину рядом, сам делал неизбежный вывод.
Но ни картин, ни глазчатых подушек, ни фарфора Франц, к
сожалению, не мог рассмотреть, хотя Марта умело и настойчиво
обращала его близорукое внимание на комнатные красоты. Он видел
нежную красочную муть, чувствовал прохладу, запах цветов,
ощущал под ступней тающую мягкость ковра,-- и таким образом,
воспринимал именно то, чего не было в обстановке дома, что
должно было в ней быть по мнению Марты, то, за что было ею
дорого заплачено,-- какую-то воздушную роскошь, в которой,
после первого бокала красного вина, он стал медленно
растворяться. Драйер налил ему еще,--и Франц, к вину не
привыкший, почувствовал, что его нижние конечности растворились
уже совершенно. Марта сидела где-то вдалеке, светлым призраком;
Драйер, тоже призрачный, но теплый, золотистый, рассказывал,
как он однажды летел из Мюнхена в Вену, как туман заволок
землю, как машину бросало, трясло, и как ему хотелось пилоту
сказать: "пожалуйста, остановитесь на минутку". Меж тем Франц
испытывал фантастические затруднения с ножами и вилками,
боролся то с волованом, то с неуступчивым пломбиром и
чувствовал, что вот-вот, еще немного,-- и уже тело его растает,
и останется уже только голова, которая, с полным ртом, станет,
как воздушный шар, плавать по комнате. Кофе и кюрасо, которое
сладко заворачивалось вокруг языка, доконали его. Марта исчезла
в тумане, и Драйер, кружась перед ним медленным золотистым
колесом с человеческими руками вместо спиц, стал говорить о
магазине, о службе. Он отлично видел, что Франц совсем разомлел
от хмеля, и потому в подробности не входил; сказал однако, что
Франц очень скоро превратится в прекрасного приказчика, что
главный враг воздухоплавателя -- туман и что так как жалованье
будет сперва пустяковое, то он берется платить за комнату и
очень будет рад, если Франц будет хоть каждый день заходить,
причем он не удивится, если уже в будущем году установится
воздушное сообщение между Европой и Америкой. Все это путалось
в голове у Франца; кресло, в котором он сидел, путешествовало
по комнате плавными кругами. Драйер глядел на него исподлобья
и, посмеиваясь в предчувствии того нагоняя, который даст ему
Марта, мысленно вытряхивал Францу на голову огромный рог
изобилия; ибо Франца он должен был как-нибудь вознаградить за
чудесный, приятнейший, еще не остывший смех, который
судьба--через Франца--ему подарила. И не только его, но и Лину
нужно было вознаградить,-- за ее бородавку, собачку, качалку с
подушкой для затылка в виде зеленой колбасы, на которой было
вышито: "только четверть часика". И затем, когда Франц, дыша
вином и благодарностью, простился с ним, осторожно сошел по
ступенях в сад, осторожно протиснулся в калитку и, все еще
держа шляпу в руке, исчез за углом, Драйер подумал, как бедняга
славно выспится там, у себя в номере,-- и сам почувствовал
упоительную дремотность,-- после тенниса, после обеда --
поднялся по внутренней деревянной лестнице наверх, в спальню.
Там, в оранжевом пеньюаре, согнув голую, бархатно-белую
шею, которую особенно оттеняла темнота ее волос, собранных
неожиданно превратилась в фамильный портрет,-- "Это мой дед",--
говорила Марта, указывая гостю на подлинный снимок, и гость,
переводя глаза на картину рядом, сам делал неизбежный вывод.
Но ни картин, ни глазчатых подушек, ни фарфора Франц, к
сожалению, не мог рассмотреть, хотя Марта умело и настойчиво
обращала его близорукое внимание на комнатные красоты. Он видел
нежную красочную муть, чувствовал прохладу, запах цветов,
ощущал под ступней тающую мягкость ковра,-- и таким образом,
воспринимал именно то, чего не было в обстановке дома, что
должно было в ней быть по мнению Марты, то, за что было ею
дорого заплачено,-- какую-то воздушную роскошь, в которой,
после первого бокала красного вина, он стал медленно
растворяться. Драйер налил ему еще,--и Франц, к вину не
привыкший, почувствовал, что его нижние конечности растворились
уже совершенно. Марта сидела где-то вдалеке, светлым призраком;
Драйер, тоже призрачный, но теплый, золотистый, рассказывал,
как он однажды летел из Мюнхена в Вену, как туман заволок
землю, как машину бросало, трясло, и как ему хотелось пилоту
сказать: "пожалуйста, остановитесь на минутку". Меж тем Франц
испытывал фантастические затруднения с ножами и вилками,
боролся то с волованом, то с неуступчивым пломбиром и
чувствовал, что вот-вот, еще немного,-- и уже тело его растает,
и останется уже только голова, которая, с полным ртом, станет,
как воздушный шар, плавать по комнате. Кофе и кюрасо, которое
сладко заворачивалось вокруг языка, доконали его. Марта исчезла
в тумане, и Драйер, кружась перед ним медленным золотистым
колесом с человеческими руками вместо спиц, стал говорить о
магазине, о службе. Он отлично видел, что Франц совсем разомлел
от хмеля, и потому в подробности не входил; сказал однако, что
Франц очень скоро превратится в прекрасного приказчика, что
главный враг воздухоплавателя -- туман и что так как жалованье
будет сперва пустяковое, то он берется платить за комнату и
очень будет рад, если Франц будет хоть каждый день заходить,
причем он не удивится, если уже в будущем году установится
воздушное сообщение между Европой и Америкой. Все это путалось
в голове у Франца; кресло, в котором он сидел, путешествовало
по комнате плавными кругами. Драйер глядел на него исподлобья
и, посмеиваясь в предчувствии того нагоняя, который даст ему
Марта, мысленно вытряхивал Францу на голову огромный рог
изобилия; ибо Франца он должен был как-нибудь вознаградить за
чудесный, приятнейший, еще не остывший смех, который
судьба--через Франца--ему подарила. И не только его, но и Лину
нужно было вознаградить,-- за ее бородавку, собачку, качалку с
подушкой для затылка в виде зеленой колбасы, на которой было
вышито: "только четверть часика". И затем, когда Франц, дыша
вином и благодарностью, простился с ним, осторожно сошел по
ступенях в сад, осторожно протиснулся в калитку и, все еще
держа шляпу в руке, исчез за углом, Драйер подумал, как бедняга
славно выспится там, у себя в номере,-- и сам почувствовал
упоительную дремотность,-- после тенниса, после обеда --
поднялся по внутренней деревянной лестнице наверх, в спальню.
Там, в оранжевом пеньюаре, согнув голую, бархатно-белую
шею, которую особенно оттеняла темнота ее волос, собранных