сзади в низкий, толстый шиньон, сидела у зеркала Марта и
розовой замшей терла ногти. В зеркале Драйер увидел ее гладкие
виски, белый равнобедренный треугольник лба, напряженные
брови--и так как Марта не подняла головы, не оглянулась, он
понял, что она сердится.
Он мягко сказал, желая ухудшить положение: -- Отчего ты
исчезла? Могла подождать, пока он уйдет... правда же... Марта,
не поднимая глаз, ответила:
-- Ты прекрасно знаешь, что мы сегодня приглашены на чай.
Тебе тоже не мешало бы привести себя в порядок.
-- У нас есть еще часок,--сказал Драйер,--я, в сущности
говоря, хотел было соснуть.
Марта, быстро поводя замшей, молчала. Он скинул пиджак,
развязал галстук, потом сел на край кушетки, стал снимать
башмаки.
Марта склонилась еще ниже и вдруг сказала: -- Удивительно,
как у некоторых людей нет никакого чувства собственного
достоинства. Драйер крякнул.
Спустя минуту Марта со звоном отбросила что-то на
стеклянную подставку туалета и сказала:
-- Интересно знать, что этот молодой человек подумал о
тебе? Говори мне "ты", называй "дяденька"... Неслыханно...
Драйер улыбнулся, шевеля пальцами ног и глядя, как
переливается золотистый шелк носков.
Марта вдруг обернулась к нему и, облокотясь на белую ручку
кресла, подперла кулаком подбородок. Одна нога была перекинута
через другую и тихонько раскачивалась. Она пристально смотрела
на мужа, прикусив губу.
Муж взглянул на нее исподлобья играющими озорными глазами.
-- Ты добился своего,-- задумчиво сказала Марта.-- Устроил
племянничка. Теперь будешь возиться с ним. Наобещал ему,
вероятно, горы добра.
Драйер, сообразив, что ему подремать не удастся, сел
поудобнее, опираясь теменем об стену, и стал думать, что будет,
если он сейчас скажет примерно что-нибудь такое: у тебя есть
тоже причуды, моя душа: ездишь вторым классом, а не первым,--
оттого что второй ничуть не хуже,-- а получается страшная
экономия,-- сберегается колоссальная сумма в двадцать семь
марок и шестьдесят пфеннигов, которая иначе канула бы в карманы
тех, дескать, мошенников, которые придумали первый класс. Ты
бьешь собаку, оттого что собаке не полагается громко смеяться.
Все это так, все это, предположим, правильно. Но позволь же и
мне поиграть, оставь мне племянничка...
-- Ты, очевидно, со мной говорить не желаешь,-- сказала
Марта,-- ну что ж...-- Она отвернулась и опять принялась за
ногти.
Драйер думал: "Раз бы хорошо тебя пробрало... Ну,
рассмейся, ну разрыдайся. И потом, наверное, все было бы
хорошо..."
Он кашлянул, расчищая путь для слов, но, как уже не раз
случалось с ним, решил в последнюю минуту все-таки не сказать
ничего. Было ли это желание раздразнить ее немотой, или просто
счастливая лень, или бессознательная боязнь что-то вконец
разрушить,-- Бог весть. Глубоко засунув руки в карманы штанов,
откинувшись к голубой стене, он молчал и смотрел на
очаровательную шею Марты, а потом перевел глаза на широкую
женину постель, покрытую кружевом и строго отделенную от его --
тоже широкой, тоже кружевной -- постели ночным столиком, на
котором сидела раскорякой долголягая кукла -- негр во фраке.
Этот негр, и пухлые кружева, и белая, церемонная мебель --
смешили, претили. Он зевнул, потер переносицу. Потом встал,
решив, что сейчас перео