нее казалось ему
то синее, жаркое, живое, что он оставлял позади себя.
Не понравился ему американец,-- совсем не понравился.
Во-первых, он говорил по-английски так, что ничего нельзя было
понять. Во-вторых, у него был тяжелый, золотой портсигар в виде
двустворчатой раковины. В-третьих, он ни разу не улыбнулся. Был
он маленького роста, прозрачно-бледный, с рыжей щетиной на
голове и беспрестанно подтягивал кожаный поясок штанов.
Во время представления он молчал. В тишине был слышен
мягкий шелестящий шаг механических фигур. Один за другим
прошли: мужчина в смокинге, юноша в белых штанах, делец с
портфелем под мышкой,-- и потом снова в том же порядке. И вдруг
Драйеру стало скучно. Очарование испарилось. Эти электрические
лунатики двигались слишком однообразно, и что-то неприятное
было в их лицах,-- сосредоточенное ,и приторное выражение,
которое он видел уже много раз. Конечно, гибкость их была нечто
новое, конечно, они были изящно и мягко сработаны,--и все-таки
от них теперь веяло вялой скукой,-- особенно юноша в белых
штанах был невыносим. И, словно почувствовав, что холодный
зритель зевает, фигуры приуныли, двигались не так ладно, одна
из них -- в смокинге-- смущенно замедлила шаг, устали и две
другие, их движения становились все тише, все дремотнее. Две,
падая от усталости, успели уйти и остановились уже за кулисами,
но делец в сером замер посреди сцены,-- хотя долго еще дрыгал
плечом и ляжкой, как будто прилип к полу и пытался оторвать
подошвы. Потом он затих совсем. Изнеможение. Молчание.
И Драйер понял, что все, что могли дать эти фигуры, они
уже дали,-- что теперь они уже больше не нужны, лишены души, и
прелести, и значения. Он им был смутно благодарен за то
волшебное дело, которое они выполнили. Но теперь волшебство
странным образом выдохлось. От их нежной сонности только
претило. Затея надоела.
И равнодушно он выслушал все то, что стал говорить
американец, перешедший вдруг на прескверный немецкий язык.
Американец, рассеянно положив себе сахару в кофе и передав
сахарницу Драйеру, говорил о том, что фигуры, конечно, очень
остроумны, очень художественны, но... Тут он изъял из рук
Драйера сахарницу и, по рассеянности, пустил в свою чашку еще
партию кусочков. Драйер, глядя на это с любопытством,
почувствовал, что вот, по крайней мере, что-то
занятное,--единственная занятная до сих пор черточка; се
надобно поэксплуатировать. Американец говорил, что фигуры очень
художественны, но что заменить ими живых манекенов ("Да
возьмите сахару",--сказал Драйер) -- дело рискованное. Можно,
конечно, создать моду на это (говорил американец, передавая
сахарницу), но такая мода будет непродолжительна. Конечно,
изобретение -- любопытное, и кое-что можно из него извлечь, но
с другой стороны... И чем скучнее говорил американец, тем яснее
убеждался Драйер, что изобретение он жаждет купить, что сумму
можно запросить грандиозную; но Драйеру было все равно. Фигуры
умерли.
Американец пошел звонить по телефону; на столике он
оставил свой затейливый золотой портсигар. Драйер повертел его
в руках, удивляясь человеческому безвкусию. Затем он улыбнулся.
Надо было чем-нибудь вознаградить себя за пережитую скуку. Вот
заволнуется американец, засуетится и потом просияет. Любопытно
на это посмотреть. Америка
то синее, жаркое, живое, что он оставлял позади себя.
Не понравился ему американец,-- совсем не понравился.
Во-первых, он говорил по-английски так, что ничего нельзя было
понять. Во-вторых, у него был тяжелый, золотой портсигар в виде
двустворчатой раковины. В-третьих, он ни разу не улыбнулся. Был
он маленького роста, прозрачно-бледный, с рыжей щетиной на
голове и беспрестанно подтягивал кожаный поясок штанов.
Во время представления он молчал. В тишине был слышен
мягкий шелестящий шаг механических фигур. Один за другим
прошли: мужчина в смокинге, юноша в белых штанах, делец с
портфелем под мышкой,-- и потом снова в том же порядке. И вдруг
Драйеру стало скучно. Очарование испарилось. Эти электрические
лунатики двигались слишком однообразно, и что-то неприятное
было в их лицах,-- сосредоточенное ,и приторное выражение,
которое он видел уже много раз. Конечно, гибкость их была нечто
новое, конечно, они были изящно и мягко сработаны,--и все-таки
от них теперь веяло вялой скукой,-- особенно юноша в белых
штанах был невыносим. И, словно почувствовав, что холодный
зритель зевает, фигуры приуныли, двигались не так ладно, одна
из них -- в смокинге-- смущенно замедлила шаг, устали и две
другие, их движения становились все тише, все дремотнее. Две,
падая от усталости, успели уйти и остановились уже за кулисами,
но делец в сером замер посреди сцены,-- хотя долго еще дрыгал
плечом и ляжкой, как будто прилип к полу и пытался оторвать
подошвы. Потом он затих совсем. Изнеможение. Молчание.
И Драйер понял, что все, что могли дать эти фигуры, они
уже дали,-- что теперь они уже больше не нужны, лишены души, и
прелести, и значения. Он им был смутно благодарен за то
волшебное дело, которое они выполнили. Но теперь волшебство
странным образом выдохлось. От их нежной сонности только
претило. Затея надоела.
И равнодушно он выслушал все то, что стал говорить
американец, перешедший вдруг на прескверный немецкий язык.
Американец, рассеянно положив себе сахару в кофе и передав
сахарницу Драйеру, говорил о том, что фигуры, конечно, очень
остроумны, очень художественны, но... Тут он изъял из рук
Драйера сахарницу и, по рассеянности, пустил в свою чашку еще
партию кусочков. Драйер, глядя на это с любопытством,
почувствовал, что вот, по крайней мере, что-то
занятное,--единственная занятная до сих пор черточка; се
надобно поэксплуатировать. Американец говорил, что фигуры очень
художественны, но что заменить ими живых манекенов ("Да
возьмите сахару",--сказал Драйер) -- дело рискованное. Можно,
конечно, создать моду на это (говорил американец, передавая
сахарницу), но такая мода будет непродолжительна. Конечно,
изобретение -- любопытное, и кое-что можно из него извлечь, но
с другой стороны... И чем скучнее говорил американец, тем яснее
убеждался Драйер, что изобретение он жаждет купить, что сумму
можно запросить грандиозную; но Драйеру было все равно. Фигуры
умерли.
Американец пошел звонить по телефону; на столике он
оставил свой затейливый золотой портсигар. Драйер повертел его
в руках, удивляясь человеческому безвкусию. Затем он улыбнулся.
Надо было чем-нибудь вознаградить себя за пережитую скуку. Вот
заволнуется американец, засуетится и потом просияет. Любопытно
на это посмотреть. Америка