рассыпалась. Она двинулась к
столику. Кругом били в ладоши. Музыка воскресла. Мимо нее
скользнул танцмейстер с ярко-желтой барышней. Индусские глаза
студента мелькнули у ее лица, он кланялся, он приглашал. Она
видела, как Марта Драйер прильнула к нему, зашагала,
закружилась.
Драйер и Франц остались сидеть одни. Драйер отбивал
пальцем такт, и глядел на танцующих, и слушал сильный голос
певицы, нанятой дирекцией. Певица, небольшого роста, плотная,
невеселая, надрываясь орала, приплясывая: "Монтевидэо,
Монтевидэо, пускай не едет в тот край мой Лэо...", ее толкали
танцующие, она без конца повторяла истошный припев, толстяк в
смокинге, ее сожитель, шипел на нее, чтобы она выбрала
что-нибудь другое, что никто не смеется, и с тоской Драйер
вспоминал, что это "Монтевидэо" он слышал и вчера, и третьего
дня, и опять странная грусть на него нахлынула, и он
растерялся, когда вдруг певица осеклась и улыбнулась. Франц
сидел рядом, облокотясь на стол, и тоже смотрел на танцующих.
Был он немного пьян, ломило в плечах от утренней гребли, было
жарко, воротничок размяк. Его томила огромная, оглушительная
тоска. Хотелось ему лбом упасть на стол и так остаться навеки.
Он чувствовал что его мучат изощренно, безобразно мучат,
выворачивают наизнанку,--и нет конца, нет конца... Такой тоски
человек не выдерживает, что-то должно лопнуть, кости, наконец,
хряснут.
Он словно сейчас очнулся, как больной -- на операционном
столе, и почувствовал, что его режут. Он посмотрел вокруг себя,
теребя веревку шара, привязанного к бутылке, и увидел отражение
в зеркале -- затылок Драйера, кивавшего в такт музыки.
Он отвел глаза, запутался взглядом в ногах танцующих и с
жадностью уцепился за сияющее синее платье. Иностранка в синем
платье и загорелый мужчина в старомодном смокинге. Он давно
заметил эту чету,-- они мелькали, как повторный образ во сне,
как легкий лейтмотив,-- то на пляже, то в кафе, то на
набережной. Но только теперь он осознал этот образ, понял, что
он значит. У дамы в синем был нежно-накрашенный рот, нежные,
как будто близорукие глаза, и ее жених или муж, большелобый, с
зализами на висках, улыбался ей, и по сравнению с загаром зубы
у него казались особенно белыми. И Франц так позавидовал этой
чете, что сразу его тоска еще пуще разрослась. Музыка
остановилась. Они прошли мимо него. Они громко говорили. Они
говорили на совершенно непонятном языке.
И опять -- волна хлороформа, беспощадная близость Марты.
-- Ваша тетя танцует, как богиня! -- обратился к нему
студент, садясь рядом.
-- Я очень устал,-- невпопад ответил он.-- Я сегодня много
греб. Гребной спорт очень полезен. Драйер меж тем говорил,
посмеиваясь: -- А мне можно тебя пригласить на один тур? Только
разок. Обещаю тебе не наступать на ноги.
-- Пойдем домой,--тихо сказала Марта.--Мне как-то
нехорошо...
XIII
Моргая спросонья, в желтой пижаме, расстегнутой на животе,
Драйер вышел на балкон. Ослепительно искрилась мокрая листва.
Море было молочно-синеватое, сплошь в играющих блестках. Пятна
солнца дрожали на перилах балкона, на ступенях смешной
лестницы, спускающейся в сад. На веревочке сох женин купальный
костюм. Он вернулся в темную спальню, спеша одеться, чтобы
ехать в столицу. Через три четверти часа отходил автобус,
кот
столику. Кругом били в ладоши. Музыка воскресла. Мимо нее
скользнул танцмейстер с ярко-желтой барышней. Индусские глаза
студента мелькнули у ее лица, он кланялся, он приглашал. Она
видела, как Марта Драйер прильнула к нему, зашагала,
закружилась.
Драйер и Франц остались сидеть одни. Драйер отбивал
пальцем такт, и глядел на танцующих, и слушал сильный голос
певицы, нанятой дирекцией. Певица, небольшого роста, плотная,
невеселая, надрываясь орала, приплясывая: "Монтевидэо,
Монтевидэо, пускай не едет в тот край мой Лэо...", ее толкали
танцующие, она без конца повторяла истошный припев, толстяк в
смокинге, ее сожитель, шипел на нее, чтобы она выбрала
что-нибудь другое, что никто не смеется, и с тоской Драйер
вспоминал, что это "Монтевидэо" он слышал и вчера, и третьего
дня, и опять странная грусть на него нахлынула, и он
растерялся, когда вдруг певица осеклась и улыбнулась. Франц
сидел рядом, облокотясь на стол, и тоже смотрел на танцующих.
Был он немного пьян, ломило в плечах от утренней гребли, было
жарко, воротничок размяк. Его томила огромная, оглушительная
тоска. Хотелось ему лбом упасть на стол и так остаться навеки.
Он чувствовал что его мучат изощренно, безобразно мучат,
выворачивают наизнанку,--и нет конца, нет конца... Такой тоски
человек не выдерживает, что-то должно лопнуть, кости, наконец,
хряснут.
Он словно сейчас очнулся, как больной -- на операционном
столе, и почувствовал, что его режут. Он посмотрел вокруг себя,
теребя веревку шара, привязанного к бутылке, и увидел отражение
в зеркале -- затылок Драйера, кивавшего в такт музыки.
Он отвел глаза, запутался взглядом в ногах танцующих и с
жадностью уцепился за сияющее синее платье. Иностранка в синем
платье и загорелый мужчина в старомодном смокинге. Он давно
заметил эту чету,-- они мелькали, как повторный образ во сне,
как легкий лейтмотив,-- то на пляже, то в кафе, то на
набережной. Но только теперь он осознал этот образ, понял, что
он значит. У дамы в синем был нежно-накрашенный рот, нежные,
как будто близорукие глаза, и ее жених или муж, большелобый, с
зализами на висках, улыбался ей, и по сравнению с загаром зубы
у него казались особенно белыми. И Франц так позавидовал этой
чете, что сразу его тоска еще пуще разрослась. Музыка
остановилась. Они прошли мимо него. Они громко говорили. Они
говорили на совершенно непонятном языке.
И опять -- волна хлороформа, беспощадная близость Марты.
-- Ваша тетя танцует, как богиня! -- обратился к нему
студент, садясь рядом.
-- Я очень устал,-- невпопад ответил он.-- Я сегодня много
греб. Гребной спорт очень полезен. Драйер меж тем говорил,
посмеиваясь: -- А мне можно тебя пригласить на один тур? Только
разок. Обещаю тебе не наступать на ноги.
-- Пойдем домой,--тихо сказала Марта.--Мне как-то
нехорошо...
XIII
Моргая спросонья, в желтой пижаме, расстегнутой на животе,
Драйер вышел на балкон. Ослепительно искрилась мокрая листва.
Море было молочно-синеватое, сплошь в играющих блестках. Пятна
солнца дрожали на перилах балкона, на ступенях смешной
лестницы, спускающейся в сад. На веревочке сох женин купальный
костюм. Он вернулся в темную спальню, спеша одеться, чтобы
ехать в столицу. Через три четверти часа отходил автобус,
кот