загляделся на
синеву неба сквозь озаренные, тихо шевелящиеся верхушки сосен.
"Правда, очаровательно?" - спрсил Дитрих, нацепляя очки. - "Вот мы
сейчас почитаем, потом спустимся в долину, оттуда - к развалинам, там
снова - остановка и чтение. Потом закусим, - я знаю прелестную ферму.
Потом дальше пойдем, и снова - отдых и чтение".
"Ну, пожалуйста, я слушаю", - сказал Кречмар, глядя в небо и думая о
том, как мог бы он рассказать Дитриху куда больше, чем писатель может
выдумать.
Зегелькранц кокетливо засмеялся "Это не роман и не повесть, - сказал
он. - Мне трудно определить... Тема такая: человек с повышенной
впечатлительностью отправляется к дантисту. Вот, собственно говоря, и
все".
"Длинная вещь?"
"Будет страниц триста - я еще не кончил".
"Ого", - сказал Кречмар.
Зегелькранц нашел место в тетрадке и прочистил горло. "Я из середины,
в начале нужно многое переделать. А вот это я писал вчера, и оно еще
свежее, и кажется мне очень хорошим, - но, конечно, завтра я буду жалеть,
что тебе читал, - замечу тысячу промахов, недоразвитых мыслей..."
Он опять кашлянул и принялся читать:
"Герман замечал, что о чем бы он ни думал: о том ли, что у дантиста,
к которому он идет, седины и ухватки мастера и, вероятно, художественное
отношение к тем трагическим развалинам, освещенным ярко-пурпурным куполом
человеческого неба, к тем эмалевым эректеонам и парфенонам, которые он
видит там, где профан нащупает лишь дырявый зуб; или о том, что в угловой
кондитерской с бисерной занавеской вместо двери пухлая, но легкая, как
слоеное тесто, продавщица (живущая в кисейно-белом аду, истыканном черными
трупиками мух), которая ему улыбнулась вчера, изошла бы, вероятно, сбитыми
сливками, ежели ее сжать в объятьях; или о том, наконец, что в "Пьяном
Корабле", строку из которого он вспомнил, увидев рекламу - слово
"левиафан" на стене между мохнатыми стволами двух пальм, - все время
слышится интонация парижского гавроша, - зубная боль неотлучно
присутствует, являясь оболочкой всякой мысли, и что всякая мысль лежит в
люльке боли, ползает с ней и живет в этой боли, с которой она столь же
неразрывно срослась, как улитка со своей раковиной. Когда он устремлял все
свое сознание на эту боль, стараясь убить нерв ультрафиолетовым лучом
разума, он в продолжение нескольких секунд испытывал мнимое облегчение, но
тотчас замечал, что он уже не орудует лучом, а думает об его действии и
таким образом уже отделен собственной мыслью от объекта ее, отчего боль
торжественно и глухо продолжалась, ибо в ней именно было что-то длящееся,
что-то от самой сущности времени, или, вернее, оно было связано со
временем, как жужжание осенней мухи или треск будильника, который
Генриетта некогда не могла ни найти, ни остановить в кромешной темноте его
студенческой комнаты. Поэтому Герман, размышляя о предметах, которые в
иные минуты..."
"Однако", - подумал Кречмар, и внимание его стало блуждать. Голос
Зегелькранца был очень равномерен и слегка глуховат. Нарастали и проходили
длинные предложения. Насколько Кречмар мог понять, Герман шел по бульвару
к зубному врачу. Бульвар был бесконечный. Дело происходило в Ницце.
Наконец Герман пришел, и тут повествование несколько оживилось, Кречмар,
впрочем, чувствовал, что врач будет прав, если Герману сделает больно.
"В прие
синеву неба сквозь озаренные, тихо шевелящиеся верхушки сосен.
"Правда, очаровательно?" - спрсил Дитрих, нацепляя очки. - "Вот мы
сейчас почитаем, потом спустимся в долину, оттуда - к развалинам, там
снова - остановка и чтение. Потом закусим, - я знаю прелестную ферму.
Потом дальше пойдем, и снова - отдых и чтение".
"Ну, пожалуйста, я слушаю", - сказал Кречмар, глядя в небо и думая о
том, как мог бы он рассказать Дитриху куда больше, чем писатель может
выдумать.
Зегелькранц кокетливо засмеялся "Это не роман и не повесть, - сказал
он. - Мне трудно определить... Тема такая: человек с повышенной
впечатлительностью отправляется к дантисту. Вот, собственно говоря, и
все".
"Длинная вещь?"
"Будет страниц триста - я еще не кончил".
"Ого", - сказал Кречмар.
Зегелькранц нашел место в тетрадке и прочистил горло. "Я из середины,
в начале нужно многое переделать. А вот это я писал вчера, и оно еще
свежее, и кажется мне очень хорошим, - но, конечно, завтра я буду жалеть,
что тебе читал, - замечу тысячу промахов, недоразвитых мыслей..."
Он опять кашлянул и принялся читать:
"Герман замечал, что о чем бы он ни думал: о том ли, что у дантиста,
к которому он идет, седины и ухватки мастера и, вероятно, художественное
отношение к тем трагическим развалинам, освещенным ярко-пурпурным куполом
человеческого неба, к тем эмалевым эректеонам и парфенонам, которые он
видит там, где профан нащупает лишь дырявый зуб; или о том, что в угловой
кондитерской с бисерной занавеской вместо двери пухлая, но легкая, как
слоеное тесто, продавщица (живущая в кисейно-белом аду, истыканном черными
трупиками мух), которая ему улыбнулась вчера, изошла бы, вероятно, сбитыми
сливками, ежели ее сжать в объятьях; или о том, наконец, что в "Пьяном
Корабле", строку из которого он вспомнил, увидев рекламу - слово
"левиафан" на стене между мохнатыми стволами двух пальм, - все время
слышится интонация парижского гавроша, - зубная боль неотлучно
присутствует, являясь оболочкой всякой мысли, и что всякая мысль лежит в
люльке боли, ползает с ней и живет в этой боли, с которой она столь же
неразрывно срослась, как улитка со своей раковиной. Когда он устремлял все
свое сознание на эту боль, стараясь убить нерв ультрафиолетовым лучом
разума, он в продолжение нескольких секунд испытывал мнимое облегчение, но
тотчас замечал, что он уже не орудует лучом, а думает об его действии и
таким образом уже отделен собственной мыслью от объекта ее, отчего боль
торжественно и глухо продолжалась, ибо в ней именно было что-то длящееся,
что-то от самой сущности времени, или, вернее, оно было связано со
временем, как жужжание осенней мухи или треск будильника, который
Генриетта некогда не могла ни найти, ни остановить в кромешной темноте его
студенческой комнаты. Поэтому Герман, размышляя о предметах, которые в
иные минуты..."
"Однако", - подумал Кречмар, и внимание его стало блуждать. Голос
Зегелькранца был очень равномерен и слегка глуховат. Нарастали и проходили
длинные предложения. Насколько Кречмар мог понять, Герман шел по бульвару
к зубному врачу. Бульвар был бесконечный. Дело происходило в Ницце.
Наконец Герман пришел, и тут повествование несколько оживилось, Кречмар,
впрочем, чувствовал, что врач будет прав, если Герману сделает больно.
"В прие