- невозможное в
иной, повседневной, обстановке сближение произойдет почти само собою.
Некоторые воспоминания той ночи не давали ему покоя - он вспоминал, как
Макс вдруг посмотрел на него влажным просящим взглядом, и потом,
отвернувшись, сжал ему руку повыше локтя, - и он вспоминал, как в зеркале
уловил необъяснимое выражение на лице жены, жалостное, затравленное и
все-таки сродни человеческой улыбке. Он чувствовал наконец, что ежели не
воспользоваться теперь же этой возможностью вернуться, то уже очень скоро
встреча с Аннелизой станет столь же немыслимой, сколь была до смерти их
дочери. Обо всем этом он думал честно, мучительно и глубоко и особой
логикой чувств понял, что если он поедет на похороны, то уж останется с
женой навсегда. Позвонив Максу, он узнал от прислуги место и час и в утро
похорон встал, пока Магда еще спала, и велел слуге приготовить ему черное
пальто и цилиндр. Поспешно допив кофе, он вошел в бывшую детскую Ирмы, где
теперь стоял стол для пинг-понга. И тут, подбрасывая на ладони
целлулоидовый шарик, он никак не мог направить мысль на детство Ирмы, а
думал о том, как прыгала здесь и вскрикивала, и ложилась грудью на стол,
протянув пинг-понговую лопатку, другая девочка, живая, стройная и
распутная.
Он посмотрел на часы. Надо было ехать. Он бросил шарик на стол и
быстро пошел в спальню поглядеть в последний раз, как Магда спит. И
остановившись у постели, впиваясь глазами в это детское лицо с розовыми
ненакрашенными губами и бархатным румянцем во всю щеку, Кречмар с ужасом
подумал о завтрашней жизни с женой, выцветшей, серолицей, слабо пахнущей
одеколоном, и эта жизнь ему представилась в виде тускло освещенного,
длинного и пыльного коридора, где стоит заколоченный ящик или детская
коляска (пустая), а в глубине сгущаются потемки.
С трудом оторвав взгляд от щек и плеч Магды и нервно покусывая ноготь
большого пальца, он отошел к окну. Была оттепель, автомобили расплескивали
лужи, на углу виднелся ярко-фиолетовый лоток с цветами, солнечное мокрое
небо отражалось в стекле окна, которое мыла веселая, растрепанная
горничная. "Как ты рано встал. Ты уходишь куда-нибудь?" - протянул,
перевалившись через зевок, Магдин голос.
Он, не оборачиваясь, отрицательно покачал головой.
XXI
"Бруно, приободрись, - говорила она ему неделю спустя. - Я понимаю,
что все это очень грустно, - но ведь они все тебе немножко чужие,
согласись, ты сам это чувствуешь, и, конечно, твоей дочке внушена была к
тебе ненависть. Ты не думай, я очень тебе соболезную, хотя, знаешь, если у
меня мог бы родиться ребенок, то я хотела бы мальчика..."
"Ты сама ребенок", - сказал он, гладя ее по волосам.
"Особенно сегодня нужно быть бодрым, - продолжала Магда, надувая
губы. - Особенно сегодня. Подумай, ведь это начало моей карьеры, я буду
знаменита".
"Ах да, я и забыл. Это когда же? Сегодня разве?"
Явился Горн. Он заходил в последнее время каждый день, и Кречмар
несколько раз поговорил с ним по душам, сказал ему все то, что Магде он бы
сказать не смел и не мог. Горн так хорошо слушал, высказывал такие мудрые
мысли и с такой вдумчивостью сочувствовал ему, что недавность их
знакомства казалась Кречмару чем-то совершенно условным, никак не
связанным с внутренним - душевным - временем, за которое развилась и
иной, повседневной, обстановке сближение произойдет почти само собою.
Некоторые воспоминания той ночи не давали ему покоя - он вспоминал, как
Макс вдруг посмотрел на него влажным просящим взглядом, и потом,
отвернувшись, сжал ему руку повыше локтя, - и он вспоминал, как в зеркале
уловил необъяснимое выражение на лице жены, жалостное, затравленное и
все-таки сродни человеческой улыбке. Он чувствовал наконец, что ежели не
воспользоваться теперь же этой возможностью вернуться, то уже очень скоро
встреча с Аннелизой станет столь же немыслимой, сколь была до смерти их
дочери. Обо всем этом он думал честно, мучительно и глубоко и особой
логикой чувств понял, что если он поедет на похороны, то уж останется с
женой навсегда. Позвонив Максу, он узнал от прислуги место и час и в утро
похорон встал, пока Магда еще спала, и велел слуге приготовить ему черное
пальто и цилиндр. Поспешно допив кофе, он вошел в бывшую детскую Ирмы, где
теперь стоял стол для пинг-понга. И тут, подбрасывая на ладони
целлулоидовый шарик, он никак не мог направить мысль на детство Ирмы, а
думал о том, как прыгала здесь и вскрикивала, и ложилась грудью на стол,
протянув пинг-понговую лопатку, другая девочка, живая, стройная и
распутная.
Он посмотрел на часы. Надо было ехать. Он бросил шарик на стол и
быстро пошел в спальню поглядеть в последний раз, как Магда спит. И
остановившись у постели, впиваясь глазами в это детское лицо с розовыми
ненакрашенными губами и бархатным румянцем во всю щеку, Кречмар с ужасом
подумал о завтрашней жизни с женой, выцветшей, серолицей, слабо пахнущей
одеколоном, и эта жизнь ему представилась в виде тускло освещенного,
длинного и пыльного коридора, где стоит заколоченный ящик или детская
коляска (пустая), а в глубине сгущаются потемки.
С трудом оторвав взгляд от щек и плеч Магды и нервно покусывая ноготь
большого пальца, он отошел к окну. Была оттепель, автомобили расплескивали
лужи, на углу виднелся ярко-фиолетовый лоток с цветами, солнечное мокрое
небо отражалось в стекле окна, которое мыла веселая, растрепанная
горничная. "Как ты рано встал. Ты уходишь куда-нибудь?" - протянул,
перевалившись через зевок, Магдин голос.
Он, не оборачиваясь, отрицательно покачал головой.
XXI
"Бруно, приободрись, - говорила она ему неделю спустя. - Я понимаю,
что все это очень грустно, - но ведь они все тебе немножко чужие,
согласись, ты сам это чувствуешь, и, конечно, твоей дочке внушена была к
тебе ненависть. Ты не думай, я очень тебе соболезную, хотя, знаешь, если у
меня мог бы родиться ребенок, то я хотела бы мальчика..."
"Ты сама ребенок", - сказал он, гладя ее по волосам.
"Особенно сегодня нужно быть бодрым, - продолжала Магда, надувая
губы. - Особенно сегодня. Подумай, ведь это начало моей карьеры, я буду
знаменита".
"Ах да, я и забыл. Это когда же? Сегодня разве?"
Явился Горн. Он заходил в последнее время каждый день, и Кречмар
несколько раз поговорил с ним по душам, сказал ему все то, что Магде он бы
сказать не смел и не мог. Горн так хорошо слушал, высказывал такие мудрые
мысли и с такой вдумчивостью сочувствовал ему, что недавность их
знакомства казалась Кречмару чем-то совершенно условным, никак не
связанным с внутренним - душевным - временем, за которое развилась и