созрела их мужественная дружба. "Нельзя строить жизнь на песке несчастья,
- говорил Горн. - Это грех против жизни. У меня был знакомый - скульптор,
- который женился из жалости на пожилой, безобразной горбунье. Не знаю в
точности, что случилось у них, но через год она пыталась отравиться, а его
пришлось посадить в желтый дом. Художник, по моему мнению, должен
руководиться только чувством прекрасного - оно никогда не обманывает".
"Смерть, - говорил он еще, - представляется мне просто дурной
привычкой, которую природа теперь уже не может в себе искоренить. У меня
был приятель, юноша, полный жизни, с лицом ангела и с мускулами пантеры, -
он порезался, откупоривая бутылку, и через несколько дней умер. Ничего
глупее этой смерти нельзя было себе представить, но вместе с тем... вместе
с тем, - да, странно сказать, но это так: было бы менее художественно,
доживи он до старости... Изюминка, пуанта жизни заключается иногда именно
в смерти".
Горн в такие минуты говорил не останавливаясь - плавно выдумывая
случаи с никогда не существовавшими знакомыми, подбирая мысли, не слишком
глубокие для ума слушателя, придавая словам сомнительное изящество.
Образование было у него пестрое, ум - хваткий и проницательный, тяга к
разыгрыванию ближних - непреодолимая. Единственное, быть может, подлинное
в нем была бессознательная вера в то, что все созданное людьми в области
искусства и науки только более или менее остроумный фокус, очаровательное
шарлатанство. О каком бы важном предмете не заходила речь, он был
одинаково способен сказать о нем нечто мудреное, или смешное, или
пошловатое, если этого требовало восприятие слушателя. Когда же он говорил
совсем серьезно о книге или картине, у Горна было приятное чувство, что он
- участник заговора, сообщник того или иного гениального гаера - создателя
картины, автора книги. Жадно следя за тем, как Кречмар (человек, по его
мнению, тяжеловатый, недалекий, с простыми страстями и добротными, слишком
добротными познаниями в области живописи) страдает и как будто считает,
что дошел до самых вершин человеческого страдания, - следя за этим, Горн с
удовольствием думал, что это еще не все, далеко на все, а только первый
номер в программе превосходного мюзик-холла, в котором ему, Горну,
предоставлено место в директорской ложе. Директором же сего заведения не
был ни Бог, ни дьявол. Первый был слишком стар и мастит и ничего не
понимал в новом искусстве, второй же, обрюзгший черт, обожравшийся чужими
грехами, был нестерпимо скучен, скучен, как предсмертная зевота тупого
преступника, зарезавшего ростовщика. Директор, предоставивший Горну ложу,
был существом трудноуловимым, двойственным, тройственным, отражающимся в
самом себе, - переливчатым магическим призраком, тенью разноцветных шаров,
тенью жонглера на театрально освещенной стене... Так, по крайней мере,
полагал Горн в редкие минуты философских размышлений.
Оттого он никак не мог понять в себе острое пристрастие к Магде. Он
старался его обьяснить физическими свойствами Магды, чем-то таким в запахе
кожи, в температуре тела, в особом строении глазного райка, в особенной
эпителии губ. Но все это было не совсем так. Взаимная их страсть была
основана на глубоком родстве их душ - даром что Горн был талантливым
художником, космополитом, игроком...
Явившись к ним в тот день, в который Магда