подоспел и
взял его под локоть.
Он тяжело сел у стола в кабинете. В углу, на диване, сидели две
смутно-знакомые дамы, на стуле поодаль рыдала бонна. Осанистый старик,
неизвестно кто, стоял у окна и курил. На столе были хрустальная ваза с
апельсинами и пепельница, полная окурков.
"Почему меня не позвали раньше?" - тихо сказал Кречмар, подняв брови,
и так и остался с поднятыми бровями, а потом покачал головой и стал
трещать пальцами. Все молчали. Тикали часы. Откуда-то появился Ламперт,
ушел в детскую и очень скоро вернулся.
"Ну что?" - хрипло спросил Кречмар.
Ламперт, обратившись к осанистому старику, сказал что-то о камфоре и
вышел.
Протекло неопределенное количество времени. За окнами было темно.
Кречмар раза два входил в детскую, и всякий раз что-то кипятком подступало
к горлу, и он опять возвращался в кабинет и садился у стола. Погодя он
взял апельсин и машинально принялся его чистить. Было теперь еще тише, чем
раньше, и за окном, должно быть, шел снег. С улицы доносились редкие,
ватные звуки, по временам что-то стучало в паровом отоплении. Кто-то внизу
на улице звучно свистнул на четырех нотах - и опять тишина. Кречмар
медленно ел апельсин. Апельсин был очень кислый. Вдруг вошел Макс и ни на
кого не глядя развел руками.
В детской Кречмар увидел спину жены, неподвижно и напряженно
склонившейся над кроватью, - сестра милосердия взяла ее за плечи и отвела
в полутьму. Он подошел к кровати, но все дрожало и мутилось перед ним, -
на миг ясно проплыло маленькое мертвое лицо, короткая бледная губа,
обнаженные передние зубы, одного не хватало - молочного зубка, молочного,
- потом все опять затуманилось, и Кречмар повернулся, стараясь никого не
толкнуть, вышел. Внизу дверь оказалась заперта, но погодя сошла какая-то
дама в шали и впустила оснеженного и озябшего человека, вероятно, того,
который только что свистал. Уже выйдя на улицу, Кречмар почему-то
посмотрел на часы. Было за полночь. Неужели он пробыл там пять часов?
Он пошел по белой панели и все никак не мог освоить, что случилось.
"Умерла", - повторил он несколько раз и удивительно живо вообразил Ирму
влезающей к Максу на колени или бросающей о стену мяч. Меж тем как ни в
чем не бывало трубили таксомоторы, небо было черно, и только там, далеко в
стороне Гедехтнискирхе, чернота переходила в теплый коричневый тон, в
смуглое электрическое зарево.
Наконец он добрался до дому. Магда лежала на кушетке, полуголая,
размаянная, и курила. Кречмар мельком вспомнил, что ушел из дому,
поссорившись с ней, но это было сейчас неважно. Она молча проследила за
ним глазами, как он тихо бродит по комнате, вытирая мокрое от снегу лицо.
Никакой досады она сейчас против него не испытывала - была только
блаженная усталость. Недавно ушел Горн, тоже усталый и тоже очень
довольный.
XX
Кречмар на некоторое время замолк. Его угнетала беспримерная тоска.
Впервые, может быть, за этот год сожительства с Магдой он отчетливо
осознавал тот легкий налет гнусности, который осел на его жизнь. Ныне
судьба с ослепительной резкостью как бы заставила его опомниться, он
слышал громовой окрик судьбы и понимал, что ему дается редкая возможность
круто втащить жизнь на прежнюю высоту. Он понимал, что если сейчас
вернется к жене, будет безмолвно и безотлучно при ней,
взял его под локоть.
Он тяжело сел у стола в кабинете. В углу, на диване, сидели две
смутно-знакомые дамы, на стуле поодаль рыдала бонна. Осанистый старик,
неизвестно кто, стоял у окна и курил. На столе были хрустальная ваза с
апельсинами и пепельница, полная окурков.
"Почему меня не позвали раньше?" - тихо сказал Кречмар, подняв брови,
и так и остался с поднятыми бровями, а потом покачал головой и стал
трещать пальцами. Все молчали. Тикали часы. Откуда-то появился Ламперт,
ушел в детскую и очень скоро вернулся.
"Ну что?" - хрипло спросил Кречмар.
Ламперт, обратившись к осанистому старику, сказал что-то о камфоре и
вышел.
Протекло неопределенное количество времени. За окнами было темно.
Кречмар раза два входил в детскую, и всякий раз что-то кипятком подступало
к горлу, и он опять возвращался в кабинет и садился у стола. Погодя он
взял апельсин и машинально принялся его чистить. Было теперь еще тише, чем
раньше, и за окном, должно быть, шел снег. С улицы доносились редкие,
ватные звуки, по временам что-то стучало в паровом отоплении. Кто-то внизу
на улице звучно свистнул на четырех нотах - и опять тишина. Кречмар
медленно ел апельсин. Апельсин был очень кислый. Вдруг вошел Макс и ни на
кого не глядя развел руками.
В детской Кречмар увидел спину жены, неподвижно и напряженно
склонившейся над кроватью, - сестра милосердия взяла ее за плечи и отвела
в полутьму. Он подошел к кровати, но все дрожало и мутилось перед ним, -
на миг ясно проплыло маленькое мертвое лицо, короткая бледная губа,
обнаженные передние зубы, одного не хватало - молочного зубка, молочного,
- потом все опять затуманилось, и Кречмар повернулся, стараясь никого не
толкнуть, вышел. Внизу дверь оказалась заперта, но погодя сошла какая-то
дама в шали и впустила оснеженного и озябшего человека, вероятно, того,
который только что свистал. Уже выйдя на улицу, Кречмар почему-то
посмотрел на часы. Было за полночь. Неужели он пробыл там пять часов?
Он пошел по белой панели и все никак не мог освоить, что случилось.
"Умерла", - повторил он несколько раз и удивительно живо вообразил Ирму
влезающей к Максу на колени или бросающей о стену мяч. Меж тем как ни в
чем не бывало трубили таксомоторы, небо было черно, и только там, далеко в
стороне Гедехтнискирхе, чернота переходила в теплый коричневый тон, в
смуглое электрическое зарево.
Наконец он добрался до дому. Магда лежала на кушетке, полуголая,
размаянная, и курила. Кречмар мельком вспомнил, что ушел из дому,
поссорившись с ней, но это было сейчас неважно. Она молча проследила за
ним глазами, как он тихо бродит по комнате, вытирая мокрое от снегу лицо.
Никакой досады она сейчас против него не испытывала - была только
блаженная усталость. Недавно ушел Горн, тоже усталый и тоже очень
довольный.
XX
Кречмар на некоторое время замолк. Его угнетала беспримерная тоска.
Впервые, может быть, за этот год сожительства с Магдой он отчетливо
осознавал тот легкий налет гнусности, который осел на его жизнь. Ныне
судьба с ослепительной резкостью как бы заставила его опомниться, он
слышал громовой окрик судьбы и понимал, что ему дается редкая возможность
круто втащить жизнь на прежнюю высоту. Он понимал, что если сейчас
вернется к жене, будет безмолвно и безотлучно при ней,