ке расплывалось сквозь
пену ярко-красное пятно. "Земляника со сливками", - тихо и томно
произнесла Ирма, когда он нагнулся над ней. "Она бредит!" - испуганно
сказал Макс, обернувшись к бонне. "Ах, какое, - сказала та преспокойно. -
Это про ваш подбородок".
Врач, обыкновенно лечивший у них с тех пор, как родилась Ирма,
оказался в отъезде, и Аннелиза не обратилась к его заместителю, а вызвала
другого доктора, который в свое время бывал у них в гостях и слыл
превосходным интернистом. Доктор явился под вечер, сел на край Ирминой
постели, и, глядя в угол, стал считать пульс. Ирма рассматривала его белый
бобрик, обезьянье ухо, извилистую жилу на виске. "Так-с", - произнес он,
посмотрев на нее поверх очков. Он велел ей сесть. Аннелиза помогла снять
рубашку. Ирма была очень беленькая и худенькая. Доктор стал трамбовать ее
спину стетоскопом, тяжело дыша и прося ее дышать тоже. "Так-с", - сказал
он опять. Наконец, после еще некоторых манипуляций, он разогнулся, и
Аннелиза повела его в кабинет, где он сел писать рецепты. "Да, грипп, -
сказал он. - Повсеместно. Вчера даже отменили концерт. Заболели и певица и
ее аккомпаниатор".
На другое утро температура слегка понизилась. Зато Макс был очень
красен, поминутно сморкался, однако отказался лечь и даже поехал к себе в
контору. Бонна тоже чихала.
Вечером, когда Аннелиза вынула теплую стеклянную трубочку из-под
мышки у дочери, она с радостью увидела, что ртуть едва перешла через
красную черточку жара. Ирма пощурилась от света и потом повернулась к
стенке. В комнате потемнело. Было тепло, уютно и немножко сумбурно. Она
вскоре заснула, но проснулась среди ночи от ужасно неприятного сна.
Хотелось пить. Ирма нащупала на столике стакан с лимонадом, выпила, чмокая
и поглатывая, и поставила обратно, почти без звона. В спальне было
как-будто темнее, чем обыкновенно. За стеной надрывно и как-то восторженно
храпела бонна. Ирма послушала этот храп, потом стала ждать рокота
электрического поезда, который как раз вылезал из-под земли неподалеку от
дома. Но рокота все не было. Вероятно, поезда уже не шли. Она лежала с
открытыми глазами, и вдруг донесся с улицы знакомый свист на четырех
нотах. Так свистел ее отец, когда вечером возвращался домой, - просто
предупреждал, что сейчас он и сам появится, и можно велеть подавать. Ирма
отлично знала, что это сейчас свищет не отец, а странный человек, который
уже недели две, как повадился ходить в гости к даме, живущей наверху, -
Ирме поведала об этом дочка швейцара и показала ей язык, когда Ирма
резонно заметила, что глупо приходить так поздно. Самое удивительное и
таинственное, однако, было то, что он свистел точь-в-точь, как отец, но об
этом не следовало распространяться: отец поселился отдельно со своей
маленькой подругой - это Ирма узнала из разговора двух знакомых дам,
спускавшихся по лестнице. Свист под окном повторился. Ирма подумала: "Кто
знает, это может быть все-таки отец, и его никто не впускает, и говорят
нарочно, что это чужой". Она откинула одеяло и на цыпочках подошла к окну.
По дороге она толкнула стул, но бонна продолжала трубить и клокотать как
ни в чем не бывало. Когда она открыла, пахло чудесным морозным воздухом.
На мостовой стоял человек и глядел наверх. Она довольно долго смотрела на
него - к ее большому разочарованию, это не был отец.
пену ярко-красное пятно. "Земляника со сливками", - тихо и томно
произнесла Ирма, когда он нагнулся над ней. "Она бредит!" - испуганно
сказал Макс, обернувшись к бонне. "Ах, какое, - сказала та преспокойно. -
Это про ваш подбородок".
Врач, обыкновенно лечивший у них с тех пор, как родилась Ирма,
оказался в отъезде, и Аннелиза не обратилась к его заместителю, а вызвала
другого доктора, который в свое время бывал у них в гостях и слыл
превосходным интернистом. Доктор явился под вечер, сел на край Ирминой
постели, и, глядя в угол, стал считать пульс. Ирма рассматривала его белый
бобрик, обезьянье ухо, извилистую жилу на виске. "Так-с", - произнес он,
посмотрев на нее поверх очков. Он велел ей сесть. Аннелиза помогла снять
рубашку. Ирма была очень беленькая и худенькая. Доктор стал трамбовать ее
спину стетоскопом, тяжело дыша и прося ее дышать тоже. "Так-с", - сказал
он опять. Наконец, после еще некоторых манипуляций, он разогнулся, и
Аннелиза повела его в кабинет, где он сел писать рецепты. "Да, грипп, -
сказал он. - Повсеместно. Вчера даже отменили концерт. Заболели и певица и
ее аккомпаниатор".
На другое утро температура слегка понизилась. Зато Макс был очень
красен, поминутно сморкался, однако отказался лечь и даже поехал к себе в
контору. Бонна тоже чихала.
Вечером, когда Аннелиза вынула теплую стеклянную трубочку из-под
мышки у дочери, она с радостью увидела, что ртуть едва перешла через
красную черточку жара. Ирма пощурилась от света и потом повернулась к
стенке. В комнате потемнело. Было тепло, уютно и немножко сумбурно. Она
вскоре заснула, но проснулась среди ночи от ужасно неприятного сна.
Хотелось пить. Ирма нащупала на столике стакан с лимонадом, выпила, чмокая
и поглатывая, и поставила обратно, почти без звона. В спальне было
как-будто темнее, чем обыкновенно. За стеной надрывно и как-то восторженно
храпела бонна. Ирма послушала этот храп, потом стала ждать рокота
электрического поезда, который как раз вылезал из-под земли неподалеку от
дома. Но рокота все не было. Вероятно, поезда уже не шли. Она лежала с
открытыми глазами, и вдруг донесся с улицы знакомый свист на четырех
нотах. Так свистел ее отец, когда вечером возвращался домой, - просто
предупреждал, что сейчас он и сам появится, и можно велеть подавать. Ирма
отлично знала, что это сейчас свищет не отец, а странный человек, который
уже недели две, как повадился ходить в гости к даме, живущей наверху, -
Ирме поведала об этом дочка швейцара и показала ей язык, когда Ирма
резонно заметила, что глупо приходить так поздно. Самое удивительное и
таинственное, однако, было то, что он свистел точь-в-точь, как отец, но об
этом не следовало распространяться: отец поселился отдельно со своей
маленькой подругой - это Ирма узнала из разговора двух знакомых дам,
спускавшихся по лестнице. Свист под окном повторился. Ирма подумала: "Кто
знает, это может быть все-таки отец, и его никто не впускает, и говорят
нарочно, что это чужой". Она откинула одеяло и на цыпочках подошла к окну.
По дороге она толкнула стул, но бонна продолжала трубить и клокотать как
ни в чем не бывало. Когда она открыла, пахло чудесным морозным воздухом.
На мостовой стоял человек и глядел наверх. Она довольно долго смотрела на
него - к ее большому разочарованию, это не был отец.