инес желтой ваты, йоду, еще чего-то.
Он открывал в ней все новые очарования, а то, что в другой показалось
бы ему вульгарным лукавством или грубым бесстыдством, в Магде - только
трогало и смешило его. Еще полудетское очарование ее тела и откровенное
сластолюбие, - медленное погасание этих продолговатых глаз, словно
постепенно темнеющие слои света в театральном зале, доводили его до такого
безумия, что он вконец утратил всякое телесное приличие - ту сдержанность,
которой отличались его классические объятия со стыдливой женой.
Он почти не выходил из дому, боясь встретить знакомых, и отпускал от
себя Магду скрепя сердце, и то лишь утром - на охоту за чулками и шелковым
бельем. Его удивляло в ней отсутствие любознательности - она ничего не
спрашивала из его прежней жизни, принадлежа к числу людей, которые
представляют себе ближнего по известной схеме и схеме этой доверяют
вполне. Он старался, иногда, занять ее своим прошлым, говорил о детстве, о
матери, которую помнил лишь смутно, и об отце, крутом сангвинике, любившем
своих лошадей, своих собак, дубы и пшеницу своего поместья и умершем
внезапно - и отчего? - от сочного, тряского смеха, которым разразился в
бильярдной, где гость-краснобай, шмякая кулаком в ладонь, выкрякивал
сальный анекдот.
"Какой? Расскажи", - попросила Магда облизнувшись, но он не знал
какой.
Он говорил далее о ранней страсти к живописи, о работах своих, о
ценных находках, о том, как чистят картину - чесноком и толченой смолой, -
как старый лак превращается в пыль, как под фланелевой тряпкой, смоченной
скипидаром, исчезает грубая, черная тень, и вот расцветает баснословная
красота - голубые холмы, излучистая восковая тропинка, маленькие
пилигримы...
Магду занимало главным образом, сколько стоит такая картина.
Когда же он говорил о войне, о том, как он мучился в окопах, она
удивлялась, почему он, ежели богат, не устроился в тылу. "Какая ты
смешная! - восклицал Кречмар, целуя ее в шею. - Господи, какая ты
смешная!.."
Магде бывало скучно по вечерам - ее влекли кинематографы, нарядные
кабаки, негритянская музыка. "Все будет, все будет, - говорил он. - Ты
только потерпи, дай мне отдышаться, сообразить, обвыкнуть. У меня всякие
планы... Мы еще махнем куда-нибудь, вот ты увидишь..."
Он оглядывал гостиную, и его поражало, что он, не терпевший безвкусия
в вещах, полюбил это нагромождение ужасов, эти модные мелочи обстановки,
которыми без разбора пленялась Магда. На все падал отсвет его страсти и
все оживлял.
"Мы очень мило устроились, правда, Магда?"
Она снисходительно соглашалась. Она знала, что все это только
временно. Воспоминание о богатой квартире Кречмара было неотразимо, но,
конечно, не следовало спешить.
Как-то, в начале июня, Магда пешком шла от модистки и уже
приближалась к дому, когда кто-то сзади схватил ее за руку, повыше локтя.
Она обернулась. Это был ее брат Отто. Он неприятно ухмылялся. Поодаль,
тоже ухмыляясь, но сдержаннее, стояли двое его товарищей.
"Здравствуй, дитя, - сказал он. - Нехорошо забывать родных".
"Оставь мой локоть", - тихо произнесла Магда, опустив ресницы.
Отто подбоченился. "Как ты мило одета, - проговорил он, оглядывая ее
с головы до ног, - прямо, можно сказать, дамочка".
Магда повернулась и пошла. Но он опять схватил ее и сделал ей
Он открывал в ней все новые очарования, а то, что в другой показалось
бы ему вульгарным лукавством или грубым бесстыдством, в Магде - только
трогало и смешило его. Еще полудетское очарование ее тела и откровенное
сластолюбие, - медленное погасание этих продолговатых глаз, словно
постепенно темнеющие слои света в театральном зале, доводили его до такого
безумия, что он вконец утратил всякое телесное приличие - ту сдержанность,
которой отличались его классические объятия со стыдливой женой.
Он почти не выходил из дому, боясь встретить знакомых, и отпускал от
себя Магду скрепя сердце, и то лишь утром - на охоту за чулками и шелковым
бельем. Его удивляло в ней отсутствие любознательности - она ничего не
спрашивала из его прежней жизни, принадлежа к числу людей, которые
представляют себе ближнего по известной схеме и схеме этой доверяют
вполне. Он старался, иногда, занять ее своим прошлым, говорил о детстве, о
матери, которую помнил лишь смутно, и об отце, крутом сангвинике, любившем
своих лошадей, своих собак, дубы и пшеницу своего поместья и умершем
внезапно - и отчего? - от сочного, тряского смеха, которым разразился в
бильярдной, где гость-краснобай, шмякая кулаком в ладонь, выкрякивал
сальный анекдот.
"Какой? Расскажи", - попросила Магда облизнувшись, но он не знал
какой.
Он говорил далее о ранней страсти к живописи, о работах своих, о
ценных находках, о том, как чистят картину - чесноком и толченой смолой, -
как старый лак превращается в пыль, как под фланелевой тряпкой, смоченной
скипидаром, исчезает грубая, черная тень, и вот расцветает баснословная
красота - голубые холмы, излучистая восковая тропинка, маленькие
пилигримы...
Магду занимало главным образом, сколько стоит такая картина.
Когда же он говорил о войне, о том, как он мучился в окопах, она
удивлялась, почему он, ежели богат, не устроился в тылу. "Какая ты
смешная! - восклицал Кречмар, целуя ее в шею. - Господи, какая ты
смешная!.."
Магде бывало скучно по вечерам - ее влекли кинематографы, нарядные
кабаки, негритянская музыка. "Все будет, все будет, - говорил он. - Ты
только потерпи, дай мне отдышаться, сообразить, обвыкнуть. У меня всякие
планы... Мы еще махнем куда-нибудь, вот ты увидишь..."
Он оглядывал гостиную, и его поражало, что он, не терпевший безвкусия
в вещах, полюбил это нагромождение ужасов, эти модные мелочи обстановки,
которыми без разбора пленялась Магда. На все падал отсвет его страсти и
все оживлял.
"Мы очень мило устроились, правда, Магда?"
Она снисходительно соглашалась. Она знала, что все это только
временно. Воспоминание о богатой квартире Кречмара было неотразимо, но,
конечно, не следовало спешить.
Как-то, в начале июня, Магда пешком шла от модистки и уже
приближалась к дому, когда кто-то сзади схватил ее за руку, повыше локтя.
Она обернулась. Это был ее брат Отто. Он неприятно ухмылялся. Поодаль,
тоже ухмыляясь, но сдержаннее, стояли двое его товарищей.
"Здравствуй, дитя, - сказал он. - Нехорошо забывать родных".
"Оставь мой локоть", - тихо произнесла Магда, опустив ресницы.
Отто подбоченился. "Как ты мило одета, - проговорил он, оглядывая ее
с головы до ног, - прямо, можно сказать, дамочка".
Магда повернулась и пошла. Но он опять схватил ее и сделал ей