н подошел; сокрушенно мотая головой, сел на край кушетки.
"Обними же меня, - произнесла она жмурясь, - уж так и быть - я тебя
утешу".
VIII
Берлин, майское утро, еще очень рано. В плюще егозят воробьи. Толстый
автомобиль, развозящий молоко, шелестит шинами, словно по шелку. В
слуховом окошке на скате черепичной крыши отблеск солнца. Воздух еще не
привык к звонкам и гудкам и принимает, и носит эти звуки как нечто новое,
ломкое, дорогое. В палисадниках цветет сирень; белые бабочки, несмотря на
утренний холодок, летают там и сям, будто в деревенском саду. Все это
окружило Кречмара, когда он вышел из дома, где провел ночь.
Он чувствовал мертвую зыбь во всем теле - и есть хотелось, и вместе с
тем поташнивало, и все было какое-то чужое; неуютное прикосновение белья к
коже, нервное ощущение небритости. Не диво, что был он так опустошен: эта
ночь явилась той, о которой он, в конце концов, только и думал с
маниакальной силою всю жизнь. Разнузданность этой шестнадцатилетней
девочки лишь обострила его счастье - уже по тому, как она сводила лопатки,
мурлыкала, закидывала голову, когда он только еще раздевал ее, щекотал ее
губами, Кречмар понял, что не холодноватая поволока невинности ему нужна,
а вот именно эта резвая природная отзывчивость. Тогда и он сразу, как в
самых своих распущенных снах, сбросил с себя привычное бремя робкой и
неуклюжей сдержанности. В этих снах, посещавших его так давно, ему
постоянно мерещилось, что он выходит из-за скалы на пустынный пляж, и
вдруг навстречу - молоденькая купальщица. У Магды был точь-в-точь
снившийся ему очаровательный очерк, - развязная естественность наготы,
точно она давно привыкла бегать раздетой по взморью его снов. Она была
подвижна и неугомонна - жаркое дыхание, акробатические ласки, после
краткого полуобморока она оживлялась снова, - подпрыгивала на матраце и,
смеясь, перелезала через грядку кровати и ходила по комнате, нарочито
виляя отроческими бедрами, глядясь в зеркало и грызя сухую, оставшуюся с
утра булочку.
Заснула она как-то вдруг - будто замолкла на полуслове, - уже тогда,
когда в комнате электричество стало оранжевым, а окно дымно-синим. Кречмар
направился в ванную каморку, но, добыв из крана только несколько капель
ржавой воды, вздохнул, двумя пальцами вынул из ванны мочалку, посмотрел на
подозрительное розовое мыло, подумал, что прежде всего придется научить
Магду чистоте. Брезгливо одевшись и положив на столике записку, он
полюбовался, как спит Магда, прикрыл ее периной, поцеловал в теплые,
растрепанные, темные волосы и тихо вышел.
И теперь, шагая вдоль пустой улицы и проникаясь жалостью к
прозрачному, невинному утру, он понимал, что начинается расплата, - и
постепенно, тяжелыми волнами, приливали думы о жене, о дочери. Когда он
увидел дом, где прожил с Аннелизой так долго, когда тронулся лифт, в
котором лет девять тому назад поднялись румяная мамка с его ребенком на
руках и очень бледная, очень нежная Аннелиза, когда он остановился перед
дверью, на которой холодно и безгрешно золотилась его фамилия, Кречмар
почти был готов отказаться от повторения этой ночи, - только бы случилось
чудо. Он говорил себе, что, если все-таки Аннелиза письма не прочла,
ночное свое отсутствие он объяснит как-нибудь - даже пожертвует своей
репутацией трезвенника, -
"Обними же меня, - произнесла она жмурясь, - уж так и быть - я тебя
утешу".
VIII
Берлин, майское утро, еще очень рано. В плюще егозят воробьи. Толстый
автомобиль, развозящий молоко, шелестит шинами, словно по шелку. В
слуховом окошке на скате черепичной крыши отблеск солнца. Воздух еще не
привык к звонкам и гудкам и принимает, и носит эти звуки как нечто новое,
ломкое, дорогое. В палисадниках цветет сирень; белые бабочки, несмотря на
утренний холодок, летают там и сям, будто в деревенском саду. Все это
окружило Кречмара, когда он вышел из дома, где провел ночь.
Он чувствовал мертвую зыбь во всем теле - и есть хотелось, и вместе с
тем поташнивало, и все было какое-то чужое; неуютное прикосновение белья к
коже, нервное ощущение небритости. Не диво, что был он так опустошен: эта
ночь явилась той, о которой он, в конце концов, только и думал с
маниакальной силою всю жизнь. Разнузданность этой шестнадцатилетней
девочки лишь обострила его счастье - уже по тому, как она сводила лопатки,
мурлыкала, закидывала голову, когда он только еще раздевал ее, щекотал ее
губами, Кречмар понял, что не холодноватая поволока невинности ему нужна,
а вот именно эта резвая природная отзывчивость. Тогда и он сразу, как в
самых своих распущенных снах, сбросил с себя привычное бремя робкой и
неуклюжей сдержанности. В этих снах, посещавших его так давно, ему
постоянно мерещилось, что он выходит из-за скалы на пустынный пляж, и
вдруг навстречу - молоденькая купальщица. У Магды был точь-в-точь
снившийся ему очаровательный очерк, - развязная естественность наготы,
точно она давно привыкла бегать раздетой по взморью его снов. Она была
подвижна и неугомонна - жаркое дыхание, акробатические ласки, после
краткого полуобморока она оживлялась снова, - подпрыгивала на матраце и,
смеясь, перелезала через грядку кровати и ходила по комнате, нарочито
виляя отроческими бедрами, глядясь в зеркало и грызя сухую, оставшуюся с
утра булочку.
Заснула она как-то вдруг - будто замолкла на полуслове, - уже тогда,
когда в комнате электричество стало оранжевым, а окно дымно-синим. Кречмар
направился в ванную каморку, но, добыв из крана только несколько капель
ржавой воды, вздохнул, двумя пальцами вынул из ванны мочалку, посмотрел на
подозрительное розовое мыло, подумал, что прежде всего придется научить
Магду чистоте. Брезгливо одевшись и положив на столике записку, он
полюбовался, как спит Магда, прикрыл ее периной, поцеловал в теплые,
растрепанные, темные волосы и тихо вышел.
И теперь, шагая вдоль пустой улицы и проникаясь жалостью к
прозрачному, невинному утру, он понимал, что начинается расплата, - и
постепенно, тяжелыми волнами, приливали думы о жене, о дочери. Когда он
увидел дом, где прожил с Аннелизой так долго, когда тронулся лифт, в
котором лет девять тому назад поднялись румяная мамка с его ребенком на
руках и очень бледная, очень нежная Аннелиза, когда он остановился перед
дверью, на которой холодно и безгрешно золотилась его фамилия, Кречмар
почти был готов отказаться от повторения этой ночи, - только бы случилось
чудо. Он говорил себе, что, если все-таки Аннелиза письма не прочла,
ночное свое отсутствие он объяснит как-нибудь - даже пожертвует своей
репутацией трезвенника, -