нициативы, а в
доверчивой слепоте позволил комбинации развиваться. Теперь же
он Решил быть осмотрительнее, следить за дальнейшим развитием
ходов, если таковое будет,-- и конечно, конечно, держать
открытие свое в непроницаемой тайне, быть веселым, чрезвычайно
веселым. Но с этого дня покоя для него не было -- нужно было
придумать, пожалуй, защиту против этой коварной комбинации,
освободиться от нее, а для этого следовало предугадать ее
конечную цель, роковое ее направление, но это еще не
представлялось возможным. И мысль, что повторение будет,
вероятно, продолжаться, была так страшна, что ему хотелось
остановить часы жизни, прервать вообще игру, застыть, и при
этом он замечал, что продолжает существовать, что-то
подготовляется, ползет, развивается, и он не властен прекратить
движение.
Быть может, жена скорее бы заметила перемену в Лужине, его
деревянную веселость в перерывах хмурости, если бы в эти дни
больше бывала с ним. Но так случилось, что именно в эти дни ее
взяла в оборот, как и обещала сделать, неотвязная дама из
России -- часами заставляла себя возить по магазинам,
неторопливо примеряла шляпы, платья, туфли и подолгу
засиживалась у Лужиных. Она по-прежнему говорила о том, что в
Европе нет театра, и с холодной легкостью произносила
"Ленинград", и Лужина почему-то жалела ее, сопровождала ее в
кафе, покупала ее сынку, мрачному, толстому мальчику, лишенному
при чужих дара речи, игрушки, которые он нехотя и боязливо
брал, причем его мать утверждала, что ничто ему тут не нравится
и что он мечтает вернуться к своим маленьким пионерам.
Встретилась она и с родителями Лужиной, но разговора о
политике, к сожалению, не произошло, вспоминали прежних
знакомых, а Лужин молча и сосредоточенно кормил Митьку
шоколадными конфетами, и Митька их молча и сосредоточенно
поглощал и потом сильно покраснел и был поспешно уведен из
комнаты. Погода меж тем потеплела, и раза два Лужина говорила
мужу, что вот, когда уедет, наконец, эта несчастная женщина с
несчастным своим ребенком и неудобопоказуемым мужем, надо будет
в первый же день, не откладывая, побивать на кладбище, и Лужин
кивал, старательно улыбаясь. Пишущую машинку, географию,
рисование он забросил, зная теперь, что все это входило в
комбинацию, было замысловатым повторением зафиксированных в
детстве ходов. Нелепые дни: Лужина чувствовала, что
недостаточно внимательна к настроениям мужа, ускользало что-то,
но все же она продолжала вежливо слушать болтовню приезжей,
переводить приказчикам ее требования, и особенно было
неприятно, когда какие-нибудь туфли, уже разношенные,
оказывались почему-либо негодными, и нужно было с ней идти в
магазин, и раскрасневшаяся дама по-русски распекала фирму,
требовала, чтобы переменили туфли, и нужно было ее успокаивать
и очень вуалировать в немецкой передаче хлесткие ее словечки.
Вечером, накануне своего отъезда, она пришла вместе с Митькой
прощаться. Митьку она оставила в кабинете, а сама пошла в
спальню с Лужиной, и та в сотый раз показывала ей свой
гардероб. Митька сидел на диване и почесывал колено, стараясь
не смотреть на Лужина, который тоже не знал, куда смотреть, и
придумывал, чем занять рыхлое дитя. "Телефон!"-- наконец тонким
голосом воскликнул Лужин и,
доверчивой слепоте позволил комбинации развиваться. Теперь же
он Решил быть осмотрительнее, следить за дальнейшим развитием
ходов, если таковое будет,-- и конечно, конечно, держать
открытие свое в непроницаемой тайне, быть веселым, чрезвычайно
веселым. Но с этого дня покоя для него не было -- нужно было
придумать, пожалуй, защиту против этой коварной комбинации,
освободиться от нее, а для этого следовало предугадать ее
конечную цель, роковое ее направление, но это еще не
представлялось возможным. И мысль, что повторение будет,
вероятно, продолжаться, была так страшна, что ему хотелось
остановить часы жизни, прервать вообще игру, застыть, и при
этом он замечал, что продолжает существовать, что-то
подготовляется, ползет, развивается, и он не властен прекратить
движение.
Быть может, жена скорее бы заметила перемену в Лужине, его
деревянную веселость в перерывах хмурости, если бы в эти дни
больше бывала с ним. Но так случилось, что именно в эти дни ее
взяла в оборот, как и обещала сделать, неотвязная дама из
России -- часами заставляла себя возить по магазинам,
неторопливо примеряла шляпы, платья, туфли и подолгу
засиживалась у Лужиных. Она по-прежнему говорила о том, что в
Европе нет театра, и с холодной легкостью произносила
"Ленинград", и Лужина почему-то жалела ее, сопровождала ее в
кафе, покупала ее сынку, мрачному, толстому мальчику, лишенному
при чужих дара речи, игрушки, которые он нехотя и боязливо
брал, причем его мать утверждала, что ничто ему тут не нравится
и что он мечтает вернуться к своим маленьким пионерам.
Встретилась она и с родителями Лужиной, но разговора о
политике, к сожалению, не произошло, вспоминали прежних
знакомых, а Лужин молча и сосредоточенно кормил Митьку
шоколадными конфетами, и Митька их молча и сосредоточенно
поглощал и потом сильно покраснел и был поспешно уведен из
комнаты. Погода меж тем потеплела, и раза два Лужина говорила
мужу, что вот, когда уедет, наконец, эта несчастная женщина с
несчастным своим ребенком и неудобопоказуемым мужем, надо будет
в первый же день, не откладывая, побивать на кладбище, и Лужин
кивал, старательно улыбаясь. Пишущую машинку, географию,
рисование он забросил, зная теперь, что все это входило в
комбинацию, было замысловатым повторением зафиксированных в
детстве ходов. Нелепые дни: Лужина чувствовала, что
недостаточно внимательна к настроениям мужа, ускользало что-то,
но все же она продолжала вежливо слушать болтовню приезжей,
переводить приказчикам ее требования, и особенно было
неприятно, когда какие-нибудь туфли, уже разношенные,
оказывались почему-либо негодными, и нужно было с ней идти в
магазин, и раскрасневшаяся дама по-русски распекала фирму,
требовала, чтобы переменили туфли, и нужно было ее успокаивать
и очень вуалировать в немецкой передаче хлесткие ее словечки.
Вечером, накануне своего отъезда, она пришла вместе с Митькой
прощаться. Митьку она оставила в кабинете, а сама пошла в
спальню с Лужиной, и та в сотый раз показывала ей свой
гардероб. Митька сидел на диване и почесывал колено, стараясь
не смотреть на Лужина, который тоже не знал, куда смотреть, и
придумывал, чем занять рыхлое дитя. "Телефон!"-- наконец тонким
голосом воскликнул Лужин и,