руку, трепавшую его за шею. "Нежности-то какие,--
шепнула жена,-- ах, какие милые нежности..."
Пора было ложиться спать, она ушла раздеваться, а Лужин
ходил по всем трем комнатам, отыскивая место, где бы спрятать
карманные шахматы. Всюду было небезопасно. В самые неожиданные
места совался по утрам хобот хищного пылесоса. Трудно, трудно
спрятать вещь,-- ревнивы и нерадушны другие вещи, крепко
держащиеся своих мест и не примут они ни в какую щель
бездомного, спасающегося от погони предмета. В этот вечер он
так и не спрятал сафьяновой книжечки, а затем решил ее не
прятать вовсе, а просто отделаться от нее, но это тоже
оказалось нелегко; так и осталась она у него за подкладкой, и
только через несколько месяцев, когда всякая опасность давно,
давно миновала, только тогда сафьяновая книжечка опять нашлась,
и уже темно было ее происхождение.
14
Лужина призналась самой себе, что для нее не прошло
бесследно трехнедельное пребывание дамы из России. В суждениях
дамы была ложь и глупость,-- но как это докажешь? Она
ужаснулась тому, что в продолжение последних лет так мало
занималась наукой изгнания, равнодушно принимая лаком и золотой
вязью блещущие воззрения своих родителей и без внимания слушая
речи на собраниях, которые одно время полагалось посещать. Ей
пришло в голову что и Лужин, быть может, найдет вкус в
гражданственных изысканиях, быть может, увлечется, как,
по-видимому увлекаются этим миллионы умных людей. А новое
занятие для Лужина было необходимо. Он стал странен, появилась
знакомая ей хмурость, и бывало у него часто такое скользящее
выражение глаз, будто он что-то от нее скрывает. Ее волновало,
что еще ни к чему он по-настоящему не пристрастился, и она
корила себя, что, по узости умственного зрения, не может найти
ту область, ту идею, тот предмет, которые дали бы работу и пищу
бездействующим талантам Лужина. Она знала, что нужно спешить,
что каждая пустующая минута лужинской жизни -- лазейка для
призраков. До отъезда в живописные страны надобно было найти
для Лужина занимательную игру, а уж потом обратиться к бальзаму
путешествий, решительному средству, которым лечатся от хандры
романтические миллионеры.
Началось с газет. Она стала выписывать "Знамя",
"Россиянина", "Зарубежный Голос", "Объединение", "Клич", купила
последние номера эмигрантских журналов и, для сравнения,
несколько советских журналов и газет. Было решено, что
ежедневно, после обеда, они будут друг Другу читать вслух.
Заметив, что в некоторых газетах попадается шахматный отдел,
она сперва подумала, не вырезать ли эти места, но побоялась
этим обидеть Лужина. Раза два, как пример интересной игры,
мелькнули старые лужинские партии. Это было неприятно и опасно.
Прятать номера с шахматным отделом не удавалось, так как Лужин
копил газеты, желая впоследствии их переплести в виде больших
книг. Когда в газете, им открытой, оказывалась темная шахматная
диаграмма, она следила за выражением его лица, но ее взгляд он
чувствовал и на диаграмму смотрел только мимоходом. И она не
знала, с каким грешным нетерпением он ожидал тех четвергов или
понедельников, когда бывал шахматный отдел, и не знала, с каким
любопытством он просматривал в ее отсутствие напечатанные
партии. Задачи же он запоминал сразу, искоса взглянув на
рисунок
шепнула жена,-- ах, какие милые нежности..."
Пора было ложиться спать, она ушла раздеваться, а Лужин
ходил по всем трем комнатам, отыскивая место, где бы спрятать
карманные шахматы. Всюду было небезопасно. В самые неожиданные
места совался по утрам хобот хищного пылесоса. Трудно, трудно
спрятать вещь,-- ревнивы и нерадушны другие вещи, крепко
держащиеся своих мест и не примут они ни в какую щель
бездомного, спасающегося от погони предмета. В этот вечер он
так и не спрятал сафьяновой книжечки, а затем решил ее не
прятать вовсе, а просто отделаться от нее, но это тоже
оказалось нелегко; так и осталась она у него за подкладкой, и
только через несколько месяцев, когда всякая опасность давно,
давно миновала, только тогда сафьяновая книжечка опять нашлась,
и уже темно было ее происхождение.
14
Лужина призналась самой себе, что для нее не прошло
бесследно трехнедельное пребывание дамы из России. В суждениях
дамы была ложь и глупость,-- но как это докажешь? Она
ужаснулась тому, что в продолжение последних лет так мало
занималась наукой изгнания, равнодушно принимая лаком и золотой
вязью блещущие воззрения своих родителей и без внимания слушая
речи на собраниях, которые одно время полагалось посещать. Ей
пришло в голову что и Лужин, быть может, найдет вкус в
гражданственных изысканиях, быть может, увлечется, как,
по-видимому увлекаются этим миллионы умных людей. А новое
занятие для Лужина было необходимо. Он стал странен, появилась
знакомая ей хмурость, и бывало у него часто такое скользящее
выражение глаз, будто он что-то от нее скрывает. Ее волновало,
что еще ни к чему он по-настоящему не пристрастился, и она
корила себя, что, по узости умственного зрения, не может найти
ту область, ту идею, тот предмет, которые дали бы работу и пищу
бездействующим талантам Лужина. Она знала, что нужно спешить,
что каждая пустующая минута лужинской жизни -- лазейка для
призраков. До отъезда в живописные страны надобно было найти
для Лужина занимательную игру, а уж потом обратиться к бальзаму
путешествий, решительному средству, которым лечатся от хандры
романтические миллионеры.
Началось с газет. Она стала выписывать "Знамя",
"Россиянина", "Зарубежный Голос", "Объединение", "Клич", купила
последние номера эмигрантских журналов и, для сравнения,
несколько советских журналов и газет. Было решено, что
ежедневно, после обеда, они будут друг Другу читать вслух.
Заметив, что в некоторых газетах попадается шахматный отдел,
она сперва подумала, не вырезать ли эти места, но побоялась
этим обидеть Лужина. Раза два, как пример интересной игры,
мелькнули старые лужинские партии. Это было неприятно и опасно.
Прятать номера с шахматным отделом не удавалось, так как Лужин
копил газеты, желая впоследствии их переплести в виде больших
книг. Когда в газете, им открытой, оказывалась темная шахматная
диаграмма, она следила за выражением его лица, но ее взгляд он
чувствовал и на диаграмму смотрел только мимоходом. И она не
знала, с каким грешным нетерпением он ожидал тех четвергов или
понедельников, когда бывал шахматный отдел, и не знала, с каким
любопытством он просматривал в ее отсутствие напечатанные
партии. Задачи же он запоминал сразу, искоса взглянув на
рисунок