. Из гостиной пришли теща и жена и стали
смотреть тоже. "Он даже маленькую тень отбрасывает,-- сказала
жена.-- Очень, очень симпатичный куб". "Здорово, прямо
футуристика",-- проговорила теща. Лужин, улыбаясь одаой
стороной рта, взял рисунок и оглядел стены кабинета. Около
двери уже висело одно его произведение: поезд на мосту,
перекинутом через пропасть. В гостиной тоже было кое-что: череп
на телефонной книжке. В столовой бнли очень круглые апельсины,
которые все почему-то принимали за томаты. А спальню украшал
углем сделанный барельеф и конфиденциальный разговор конуса с
пирамидой. Он ушел из кабинета, блуждая по стенам глазами, и
жена сказала со вздохом: "Интересно, куда милый Лужин это
повесит".
"Меня еще не сочли нужным уведомить",-- начала мать,
указывая подборэдком на груду пестрых проспектов, лежавших на
столе. "А я сама не знаю,-- сказала Лужина.-- Очень трудно
решить, всюду красиво. Я думаю, мы сперва поедем в Ниццу". "Я
бы посоветовал Итальянские озера",-- заговорил отец, сложив
газету и сняв пенсне, и стал рассказывать, как эти озера
прекрасны. "Я боюсь, ему немного надоели разговоры о
путешествии,-- сказала Лужина.-- Мы в один прекрасный день
просто сядем в поезд и покатим". "Не раньше апреля,-- умоляюще
протянула мать.-- Ты же мне обещала..."
Лужин вернулся в кабинет, "У меня значилась коробочка с
кнопками",-- сказал он, глядя на письменный стол и хлопая себя
по карманам (при этом он опять, в третий или четвертый раз,
почувствовал, что в левом кармане что-то есть,-- но не
коробочка,-- и некогда было расследовать). Кнопки нашлись в
столе. Лужин взял их и поспешно вышел.
"Да, я совсем забыла тебе рассказать. Представь себе.
вчера утром..." И она стала рассказывать дочери, что звонила ей
одна дама, неожиданно приехавшая из России. Эта дама барышней
часто бывала у них в Петербурге. Оказалось, что несколько лет
тому назад она вышла замуж за советского купца или чиновника --
точно нельзя было разобрать -- и по пути на курорт, куда муж
ехал набираться новых сил, остановилась недельки на две в
Берлине. "Мне, знаешь, как-то неловко, чтобы она бывала у меня,
но она такая навязчивая. Удивляюсь, что она не боится звонить
ко мне. Ведь если у нее там, в Совдепии, узнают, что она ко мне
звонила..." "Ах, мама, это, вероятно, очень несчастная
женщина,-- вырвалась временно на свободу, хочется повидать
кого-нибудь". "Ну, так я тебе ее передам,-- облегченно сказала
мать,-- благо у тебя теплее".
И как-то, через несколько дней, в полдень, появилась
приезжая. Лужин еще почивал, так как ночью плохо выспался.
Дважды с гортанным криком просыпался, душимый кошмаром, и
сейчас Лужиной было как-то не до гостей. Приезжая оказалась
худощавой, живой, удачно накрашенной и остриженной дамой,
одетой, как одевалась Лужина, с недешевой простотой. Громко, в
перебивку, убеждая друг друга, что обе они ничуть не
изменились, а разве только похорошели, они прошли в кабинет,
где было уютней, чем в гостиной. Приезжая про себя отметила,
что Лужина десять-двенадцать лет тому назад была довольно
изящной подвижной девочкой, а теперь пополнела, побледнела,
притихла, а Лужина нашла, что скромная, молчаливая барышня,
некогда бывавшая у них и влюбленная в студента, впоследствии
расстрелянного, пре
смотреть тоже. "Он даже маленькую тень отбрасывает,-- сказала
жена.-- Очень, очень симпатичный куб". "Здорово, прямо
футуристика",-- проговорила теща. Лужин, улыбаясь одаой
стороной рта, взял рисунок и оглядел стены кабинета. Около
двери уже висело одно его произведение: поезд на мосту,
перекинутом через пропасть. В гостиной тоже было кое-что: череп
на телефонной книжке. В столовой бнли очень круглые апельсины,
которые все почему-то принимали за томаты. А спальню украшал
углем сделанный барельеф и конфиденциальный разговор конуса с
пирамидой. Он ушел из кабинета, блуждая по стенам глазами, и
жена сказала со вздохом: "Интересно, куда милый Лужин это
повесит".
"Меня еще не сочли нужным уведомить",-- начала мать,
указывая подборэдком на груду пестрых проспектов, лежавших на
столе. "А я сама не знаю,-- сказала Лужина.-- Очень трудно
решить, всюду красиво. Я думаю, мы сперва поедем в Ниццу". "Я
бы посоветовал Итальянские озера",-- заговорил отец, сложив
газету и сняв пенсне, и стал рассказывать, как эти озера
прекрасны. "Я боюсь, ему немного надоели разговоры о
путешествии,-- сказала Лужина.-- Мы в один прекрасный день
просто сядем в поезд и покатим". "Не раньше апреля,-- умоляюще
протянула мать.-- Ты же мне обещала..."
Лужин вернулся в кабинет, "У меня значилась коробочка с
кнопками",-- сказал он, глядя на письменный стол и хлопая себя
по карманам (при этом он опять, в третий или четвертый раз,
почувствовал, что в левом кармане что-то есть,-- но не
коробочка,-- и некогда было расследовать). Кнопки нашлись в
столе. Лужин взял их и поспешно вышел.
"Да, я совсем забыла тебе рассказать. Представь себе.
вчера утром..." И она стала рассказывать дочери, что звонила ей
одна дама, неожиданно приехавшая из России. Эта дама барышней
часто бывала у них в Петербурге. Оказалось, что несколько лет
тому назад она вышла замуж за советского купца или чиновника --
точно нельзя было разобрать -- и по пути на курорт, куда муж
ехал набираться новых сил, остановилась недельки на две в
Берлине. "Мне, знаешь, как-то неловко, чтобы она бывала у меня,
но она такая навязчивая. Удивляюсь, что она не боится звонить
ко мне. Ведь если у нее там, в Совдепии, узнают, что она ко мне
звонила..." "Ах, мама, это, вероятно, очень несчастная
женщина,-- вырвалась временно на свободу, хочется повидать
кого-нибудь". "Ну, так я тебе ее передам,-- облегченно сказала
мать,-- благо у тебя теплее".
И как-то, через несколько дней, в полдень, появилась
приезжая. Лужин еще почивал, так как ночью плохо выспался.
Дважды с гортанным криком просыпался, душимый кошмаром, и
сейчас Лужиной было как-то не до гостей. Приезжая оказалась
худощавой, живой, удачно накрашенной и остриженной дамой,
одетой, как одевалась Лужина, с недешевой простотой. Громко, в
перебивку, убеждая друг друга, что обе они ничуть не
изменились, а разве только похорошели, они прошли в кабинет,
где было уютней, чем в гостиной. Приезжая про себя отметила,
что Лужина десять-двенадцать лет тому назад была довольно
изящной подвижной девочкой, а теперь пополнела, побледнела,
притихла, а Лужина нашла, что скромная, молчаливая барышня,
некогда бывавшая у них и влюбленная в студента, впоследствии
расстрелянного, пре