лях, держал в одной руке кусок
булки,-- но конечно, не это было удивительно,-- удивительно
было дрожащее волнение, искажавшее его лицо, широко открытые,
блестящие глаза, и лоб у него словно разбух, жила вздулась, и,
увидев жену, он как бы сразу не обратил на йее внимания, а
продолжал стоять, глядя с разинутым ртом в сторону кабинета. В
следующее мгновение оказалось, что волнение его радостно. Он
как-то радостно щелкнул зубами на жену и потом тяжело
закружился, чуть не опрокинул пальму, потерял одну туфлю,
которая скользнула, как живая, в столовую, где дымилось какао,
и он проворно последовал за ней. "Я ничего, ничего",-- лукаво
сказал Лужин и, как человек, наслаждающийся тайной находкой,
хлопнул себя по коленям и, жмурясь, замотал головой. "Эта дама
из России,-- пытливо сказала жена,-- Она знает вашу тетку,
которая,-- ну, одним словом, одну вашу тетку", "Отлично,
отлично"-- проговорил Лужин и вдруг захлебнулся смехом. "Чего я
пугаюсь? -- подумала она.-- Ему просто весело, он проснулся в
хорошем настроении, хотел, может быть...". "Есть какая-нибудь
шуточка, Лужин?" "Да-да,-- сказал Лужин и добавил, найдя выход:
-- я хотел представиться в халате". "Ну вот, нам весело, это
хорошо,-- сказала она с улыбкой.-- Вы покушайте, а потом
одевайтесь. Сегодня как будто теплее". И Лужина, оставив мужа в
столовой, быстро вернулась в кабинет. Гостья сидела на диване и
рассматривала виды Швейцарии на страницах путеводительной
брошюрки. "Послушайте,-- сказала она, увидя Лужину,-- а я вас
возьму в оборот. Мне нужно кое-что купить, и я абсолютно не
знаю, где тут лучшие магазины. Вчера битый час простояла перед
витриной, стою и думаю: может быть, есть магазины еще лучше. Да
и по-немецки я что-то неважно..."
Лужин остался сидеть в столовой и продолжал изредка
хлопать себя по коленям. Да и было чему радоваться. Комбинация,
которую он со времени бала мучительно разгадывал, неожиданно
ему открылась, благодаря случайной фразе, долетевшей из другой
комнаты. В эти первые минуты он еще только успел почувствовать
острую радость шахматного игрока, и гордость, и облегчение, и
то физиологическое ощущение гармонии, которое так хорошо
знакомо творцам. Он еще проделал много мелких движений, прежде
чем понял сущность необыкновенного своего открытия,-- допил
какао, побрился, переставил запонки в свежую рубашку. И вдруг
радость пропала, и нахлынул на него мутный и тяжкий ужас. Как в
живой игре на доске бывает, что неясно повторяется какая-нибудь
задачная комбинация, теоретически известная,-- так намечалось в
его теперешней жизни последовательное повторение известной ему
схемы. И как только прошла первая радость,-- что вот, он
установил самый факт повторения,-- как только он стал тщательно
проверять свое открытие, Лужин содрогнулся. Смутно любуясь и
смутно ужасаясь, он прослеживал, как страшно, как изощренно,
как гибко повторялись за это время, ход за ходом, образы его
детства (и усадьба, и город, и школа, и петербургская тетя), но
еще не совсем понимал, чем это комбинационное повторение так
для его души ужасно. Одно он живо чувствовал: некоторую досаду,
что так долго не замечал хитрого сочетания ходов, и теперь,
вспоминая какую-нибудь мелочь,-- а их было так много, и иногда
так искусно поданных, что почти скрывалось повторение,-- Лужин
негодовал на себя, что не спохватился, не взял и
булки,-- но конечно, не это было удивительно,-- удивительно
было дрожащее волнение, искажавшее его лицо, широко открытые,
блестящие глаза, и лоб у него словно разбух, жила вздулась, и,
увидев жену, он как бы сразу не обратил на йее внимания, а
продолжал стоять, глядя с разинутым ртом в сторону кабинета. В
следующее мгновение оказалось, что волнение его радостно. Он
как-то радостно щелкнул зубами на жену и потом тяжело
закружился, чуть не опрокинул пальму, потерял одну туфлю,
которая скользнула, как живая, в столовую, где дымилось какао,
и он проворно последовал за ней. "Я ничего, ничего",-- лукаво
сказал Лужин и, как человек, наслаждающийся тайной находкой,
хлопнул себя по коленям и, жмурясь, замотал головой. "Эта дама
из России,-- пытливо сказала жена,-- Она знает вашу тетку,
которая,-- ну, одним словом, одну вашу тетку", "Отлично,
отлично"-- проговорил Лужин и вдруг захлебнулся смехом. "Чего я
пугаюсь? -- подумала она.-- Ему просто весело, он проснулся в
хорошем настроении, хотел, может быть...". "Есть какая-нибудь
шуточка, Лужин?" "Да-да,-- сказал Лужин и добавил, найдя выход:
-- я хотел представиться в халате". "Ну вот, нам весело, это
хорошо,-- сказала она с улыбкой.-- Вы покушайте, а потом
одевайтесь. Сегодня как будто теплее". И Лужина, оставив мужа в
столовой, быстро вернулась в кабинет. Гостья сидела на диване и
рассматривала виды Швейцарии на страницах путеводительной
брошюрки. "Послушайте,-- сказала она, увидя Лужину,-- а я вас
возьму в оборот. Мне нужно кое-что купить, и я абсолютно не
знаю, где тут лучшие магазины. Вчера битый час простояла перед
витриной, стою и думаю: может быть, есть магазины еще лучше. Да
и по-немецки я что-то неважно..."
Лужин остался сидеть в столовой и продолжал изредка
хлопать себя по коленям. Да и было чему радоваться. Комбинация,
которую он со времени бала мучительно разгадывал, неожиданно
ему открылась, благодаря случайной фразе, долетевшей из другой
комнаты. В эти первые минуты он еще только успел почувствовать
острую радость шахматного игрока, и гордость, и облегчение, и
то физиологическое ощущение гармонии, которое так хорошо
знакомо творцам. Он еще проделал много мелких движений, прежде
чем понял сущность необыкновенного своего открытия,-- допил
какао, побрился, переставил запонки в свежую рубашку. И вдруг
радость пропала, и нахлынул на него мутный и тяжкий ужас. Как в
живой игре на доске бывает, что неясно повторяется какая-нибудь
задачная комбинация, теоретически известная,-- так намечалось в
его теперешней жизни последовательное повторение известной ему
схемы. И как только прошла первая радость,-- что вот, он
установил самый факт повторения,-- как только он стал тщательно
проверять свое открытие, Лужин содрогнулся. Смутно любуясь и
смутно ужасаясь, он прослеживал, как страшно, как изощренно,
как гибко повторялись за это время, ход за ходом, образы его
детства (и усадьба, и город, и школа, и петербургская тетя), но
еще не совсем понимал, чем это комбинационное повторение так
для его души ужасно. Одно он живо чувствовал: некоторую досаду,
что так долго не замечал хитрого сочетания ходов, и теперь,
вспоминая какую-нибудь мелочь,-- а их было так много, и иногда
так искусно поданных, что почти скрывалось повторение,-- Лужин
негодовал на себя, что не спохватился, не взял и