нием среды падала все ниже. И даже полярные медведи в
Зоологическом саду поеживались, находя, что дирекция
переборщила.
Квартира Лужиных оказалась одной из тех благополучных
квартир с героическим центральным отоплением, в которых не
приходилось сидеть в шубах и пледах. Родители жены, обезумев от
холода, чрезвычайно охотно приходили к центральному отоплению в
гости. Лужин, в старом пиджаке, спасенном от гибели, сидел у
письменного стола и старательно срисовывал белый куб, стоявший
перед ним. Тесть ходил по кабинету и рассказывал длинные,
совершенно приличные анекдоты или читал на диване газету,
изредка набирая воздух и откашливаясь. Теща и жена оставались
за чайным столом, и из кабинета, через темную гостиную, был
виден яркий, желтый абажур в столовой, освещенный профиль жены
на буром фоне буфета, ее голые руки, которые, далеко
облокотившись на скатерть, она загнула к одному плечу, скрестив
пальцы, или вдруг плавно вытягивала руку и трогала какой-нибудь
блестящий предмет на скатерти. Лужин отставлял куб и, взяв
чистый лист бумаги, приготовив жестяной ящик с пуговицами
акварельной краски, спешил зарисовать эту даль, но, покамест
тщательно, при помощи линейки, он выводил линии перспективы, в
глубине что-то менялось, жена исчезала из яркой проймы
столовой, свет потухал и зажигался поближе, в гостиной, и уже
никакой перспективы не было. До красок вообще доходило редко,
да и, по правде сказать, Лужин предпочитал карандаш. От сырости
акварели неприятно коробилась бумага, мокрые краски сливались;
порой нельзя было отвязаться от какой-нибудь чрезвычайно
живучей берлинской лазури,-- наберешь ее только на самый кончик
кисточки, а она уже расползается по эмали, пожирая
приготовленный тон, и вода в стаканчике ядовито-синяя. Были
плотные трубочки с китайской тушью и белилами, но неизменно
терялись колпачки, подсыхало горлышко, и при нажатии трубочка
лопалась снизу, и оттуда вылезал, виясь, толстый червячок
краски. Бесплодная выходила пачкотня, и самые простые вещи --
ваза с цветами или закат, скопированный из проспекта Ривьеры,--
получались пятнистые, болезненные, ужасные. Рисовать же было
приятно. Он нарисовал тещу, и она обиделась; нарисовал в
профиль жену, и она сказала, что, если она такая, то нечего
было на ней жениться; зато очень хорошо вышел высокий
крахмальный воротник тестя. С удовольствием Лужин чинил
карандаш, мерил что-то, прищурив глаз и подняв карандаш с
прижатым к нему большим пальцем, и осторожно двигал по бумаге
резинкой, придерживая лист ладонью, так как по опыту знал, что
иначе лист с треском даст складку. И очень деликатно он сдувал
атомы резины, боясь прикосновением руки загрязнить рисунок.
Больше всего он любил то, с чего начал, по совету жены, то, к
чему постоянно возвращался,-- белые кубы, пирамиды, цилиндры и
кусок гипсового орнамента, напоминавший ему урок рисования в
школе,-- единственный приемлемый урок. Успокоительны были
тонкие линии, которые он по сто раз перечерчивал, добиваясь
предельной тонкости, точности, чистоты. И замечательно хорошо
было тушевать, нежно и ровно, не слишком нажимая, правильно
ложащимися штрихами.
"Готово",-- сказал он, отстраняя от себя лист и сквозь
ресницы глядя на дорисованный куб. Тесть надел пенсне и долго
смотрел, кивая головой
Зоологическом саду поеживались, находя, что дирекция
переборщила.
Квартира Лужиных оказалась одной из тех благополучных
квартир с героическим центральным отоплением, в которых не
приходилось сидеть в шубах и пледах. Родители жены, обезумев от
холода, чрезвычайно охотно приходили к центральному отоплению в
гости. Лужин, в старом пиджаке, спасенном от гибели, сидел у
письменного стола и старательно срисовывал белый куб, стоявший
перед ним. Тесть ходил по кабинету и рассказывал длинные,
совершенно приличные анекдоты или читал на диване газету,
изредка набирая воздух и откашливаясь. Теща и жена оставались
за чайным столом, и из кабинета, через темную гостиную, был
виден яркий, желтый абажур в столовой, освещенный профиль жены
на буром фоне буфета, ее голые руки, которые, далеко
облокотившись на скатерть, она загнула к одному плечу, скрестив
пальцы, или вдруг плавно вытягивала руку и трогала какой-нибудь
блестящий предмет на скатерти. Лужин отставлял куб и, взяв
чистый лист бумаги, приготовив жестяной ящик с пуговицами
акварельной краски, спешил зарисовать эту даль, но, покамест
тщательно, при помощи линейки, он выводил линии перспективы, в
глубине что-то менялось, жена исчезала из яркой проймы
столовой, свет потухал и зажигался поближе, в гостиной, и уже
никакой перспективы не было. До красок вообще доходило редко,
да и, по правде сказать, Лужин предпочитал карандаш. От сырости
акварели неприятно коробилась бумага, мокрые краски сливались;
порой нельзя было отвязаться от какой-нибудь чрезвычайно
живучей берлинской лазури,-- наберешь ее только на самый кончик
кисточки, а она уже расползается по эмали, пожирая
приготовленный тон, и вода в стаканчике ядовито-синяя. Были
плотные трубочки с китайской тушью и белилами, но неизменно
терялись колпачки, подсыхало горлышко, и при нажатии трубочка
лопалась снизу, и оттуда вылезал, виясь, толстый червячок
краски. Бесплодная выходила пачкотня, и самые простые вещи --
ваза с цветами или закат, скопированный из проспекта Ривьеры,--
получались пятнистые, болезненные, ужасные. Рисовать же было
приятно. Он нарисовал тещу, и она обиделась; нарисовал в
профиль жену, и она сказала, что, если она такая, то нечего
было на ней жениться; зато очень хорошо вышел высокий
крахмальный воротник тестя. С удовольствием Лужин чинил
карандаш, мерил что-то, прищурив глаз и подняв карандаш с
прижатым к нему большим пальцем, и осторожно двигал по бумаге
резинкой, придерживая лист ладонью, так как по опыту знал, что
иначе лист с треском даст складку. И очень деликатно он сдувал
атомы резины, боясь прикосновением руки загрязнить рисунок.
Больше всего он любил то, с чего начал, по совету жены, то, к
чему постоянно возвращался,-- белые кубы, пирамиды, цилиндры и
кусок гипсового орнамента, напоминавший ему урок рисования в
школе,-- единственный приемлемый урок. Успокоительны были
тонкие линии, которые он по сто раз перечерчивал, добиваясь
предельной тонкости, точности, чистоты. И замечательно хорошо
было тушевать, нежно и ровно, не слишком нажимая, правильно
ложащимися штрихами.
"Готово",-- сказал он, отстраняя от себя лист и сквозь
ресницы глядя на дорисованный куб. Тесть надел пенсне и долго
смотрел, кивая головой