ашке
без воротничка, за ним коренастая бледная горничная в шлепанцах
на босу ногу. Все наклонились над Лужиным, и виновато
улыбавшиеся, совершенно пьяные незнакомцы что-то объясняли, и
один из них все совал, как визитную карточку, половинку
почтовой открытки. Лужина впятером понесли вверх по лестнице, и
его невеста, поддерживавшая тяжелую, драгоценную голову,
ахнула, когда внезапно свет на лестнице потух. В темноте все
качнулось куда-то, был стук, и шаркание, и пыхтение, кто-то
оступился и помянул по-немецки Бога, и, когда свет зажегся
опять, один из незнакомцев сидел на ступеньке, другой был
придавлен телом Лужина, а повыше, на площадке, стояла мать в
ярко расшитом капоте и, выпучив блестящие глаза, смотрела на
бездыханное тело, которое, кряхтя и приговаривая, подпирал ее
муж, на большую страшную голову, которая лежала на плече у
дочери. Лужина внесли в гостиную. Молодые незнакомцы щелкали
каблуками, пытаясь кому-то представиться, и шарахались от
столиков, уставленных фарфором. Их видели сразу во всех
комнатах. Они, вероятно, хотели уйти и не могли дорваться до
передней. Находили их на всех диванах, и в ванной комнате, и на
сундуке в коридоре, и не было возможности от них отделаться.
Число их было неизвестно,-- колеблющееся, туманное число. А
через некоторое время они исчезли, и горничная сказала, что
двоих выпустила, и что остальные, должно быть, еще где-нибудь
валяются, и что пьянство губит мужчин, и что жених ее сестры
тоже пьет.
"Поздравляю, налимонился,-- сказала хозяйка дома, глядя на
Лужина, который, полураздетый и прикрытый пледом, лежал, как
мертвый, на кушетке в гостиной.-- Поздравляю. До положения
риз". И странное дело: то, что Лужин напился до положения риз,
понравилось ей, возбудило в ней по отношению к Лужину теплое
чувство. В таком дебоше она усматривала что-то человеческое,
естественное, и, пожалуй, некоторую удаль, размах души. В
подобном положении бывали люди, которых она знала, хорошие
люди, веселые люди. (И то сказать, рассуждала она, наше
лихолетье сбивает с панталыку, и понятно, что время от времени
русопят обращается к зеленому утешителю...).
Когда же оказалось, что от Лужина и не пахнет вином, и что
спит-то он странно, вовсе не как пьяный, она испытала
разочарование и обиделась на самое себя, что могла в Лужине
предположить хоть одну естественную наклонность.
Пока врач, приехавший на рассвете, осматривал его, в лице
у Лужина произошла перемена, веки поднялись, и из-под них
выглянули мутные глаза, И только тогда его невеста вышла из
того душевного оцепенения, в котором находилась с тех пор, как
увидела тело, лежавшее у подъезда. Правда, она с вечера ожидала
чего-то страшного, но такого именно ужаса представить себе не
могла. Когда вечером Лужин не явился, она позвонила в шахматное
кафе, и ей сказали, что уже давно игра кончилась. Тогда она
позвонила в гостиницу, и оттуда ей ответили, что Лужин еще не
вернулся. Она выходила на улицу, думая, что, быть может, Лужин
ждет у запертой двери, и опять звонила в гостиницу, и
советовалась с отцом, не известить ли полицию. "Ерунда,--
решительно сказал отец.-- Мало ли, какие у него есть знакомые.
Пошел в гости человек". Но она отлично знала, что никаких
знакомых у Лужина нет и что чем-то бессмысленно его отсутствие.
И
без воротничка, за ним коренастая бледная горничная в шлепанцах
на босу ногу. Все наклонились над Лужиным, и виновато
улыбавшиеся, совершенно пьяные незнакомцы что-то объясняли, и
один из них все совал, как визитную карточку, половинку
почтовой открытки. Лужина впятером понесли вверх по лестнице, и
его невеста, поддерживавшая тяжелую, драгоценную голову,
ахнула, когда внезапно свет на лестнице потух. В темноте все
качнулось куда-то, был стук, и шаркание, и пыхтение, кто-то
оступился и помянул по-немецки Бога, и, когда свет зажегся
опять, один из незнакомцев сидел на ступеньке, другой был
придавлен телом Лужина, а повыше, на площадке, стояла мать в
ярко расшитом капоте и, выпучив блестящие глаза, смотрела на
бездыханное тело, которое, кряхтя и приговаривая, подпирал ее
муж, на большую страшную голову, которая лежала на плече у
дочери. Лужина внесли в гостиную. Молодые незнакомцы щелкали
каблуками, пытаясь кому-то представиться, и шарахались от
столиков, уставленных фарфором. Их видели сразу во всех
комнатах. Они, вероятно, хотели уйти и не могли дорваться до
передней. Находили их на всех диванах, и в ванной комнате, и на
сундуке в коридоре, и не было возможности от них отделаться.
Число их было неизвестно,-- колеблющееся, туманное число. А
через некоторое время они исчезли, и горничная сказала, что
двоих выпустила, и что остальные, должно быть, еще где-нибудь
валяются, и что пьянство губит мужчин, и что жених ее сестры
тоже пьет.
"Поздравляю, налимонился,-- сказала хозяйка дома, глядя на
Лужина, который, полураздетый и прикрытый пледом, лежал, как
мертвый, на кушетке в гостиной.-- Поздравляю. До положения
риз". И странное дело: то, что Лужин напился до положения риз,
понравилось ей, возбудило в ней по отношению к Лужину теплое
чувство. В таком дебоше она усматривала что-то человеческое,
естественное, и, пожалуй, некоторую удаль, размах души. В
подобном положении бывали люди, которых она знала, хорошие
люди, веселые люди. (И то сказать, рассуждала она, наше
лихолетье сбивает с панталыку, и понятно, что время от времени
русопят обращается к зеленому утешителю...).
Когда же оказалось, что от Лужина и не пахнет вином, и что
спит-то он странно, вовсе не как пьяный, она испытала
разочарование и обиделась на самое себя, что могла в Лужине
предположить хоть одну естественную наклонность.
Пока врач, приехавший на рассвете, осматривал его, в лице
у Лужина произошла перемена, веки поднялись, и из-под них
выглянули мутные глаза, И только тогда его невеста вышла из
того душевного оцепенения, в котором находилась с тех пор, как
увидела тело, лежавшее у подъезда. Правда, она с вечера ожидала
чего-то страшного, но такого именно ужаса представить себе не
могла. Когда вечером Лужин не явился, она позвонила в шахматное
кафе, и ей сказали, что уже давно игра кончилась. Тогда она
позвонила в гостиницу, и оттуда ей ответили, что Лужин еще не
вернулся. Она выходила на улицу, думая, что, быть может, Лужин
ждет у запертой двери, и опять звонила в гостиницу, и
советовалась с отцом, не известить ли полицию. "Ерунда,--
решительно сказал отец.-- Мало ли, какие у него есть знакомые.
Пошел в гости человек". Но она отлично знала, что никаких
знакомых у Лужина нет и что чем-то бессмысленно его отсутствие.
И