сить дурь из головы,-- крикнула мать.-- О том,
что брак с полунормальным нищим совершенная ересь". "Ох",--
сказала дочь и, протянув по столу руку, опустила на нее голову.
"Вот что,-- снова заговорил отец.-- Мы тебе предлагаем поехать
на Итальянские озера. Поехать с мамой на Итальянские озера. Ты
не можешь себе представить, какие там райские места. Я помню,
что когда я впервые увидел Изола Белла..." У нее запрыгали
плечи от мелкого смеха; затем она подняла голову и продолжала
тихо смеяться, не открывая глаз. "Объясни, чего же ты
хочешь",-- спросила мать и хлопнула по столу. "Во-первых,--
ответила она,-- чтобы не было такого крика. Во-вторых, чтобы
Лужин совсем поправился". "Изола Белла это значит Прекрасный
Остров,-- торопливо продолжал отец, стараясь многозначительной
ужимкой показать жене, что он один справится.-- Ты не можешь
себе представить... Синяя лазурь, и жара, и магнолии, и
превосходные гостиницы в Стрезе,-- ну, конечно, теннис,
танцы... И особенно я помню,-- как это называется,-- такие
светящиеся мухи..." "Ну, а потом что?-- с хищным любопытством
спросила мать.-- Ну, а потом, когда твой друг,-- если не
окочурится..." "Это зависит от него,-- по возможности спокойно
сказала дочь.-- Я этого человека не могу бросить на произвол
судьбы. И не брошу. Точка". "Будешь с ним в желтом доме,--
живи, живи, матушка!" "В желтом или синем..."-- начала с
дрожащей улыбкой дочь. "Не соблазняет Италия?" -- бодро крикнул
отец. "Сумасшедшая... Я поседела из-за тебя! Ты не выйдешь за
этого шахматного обормота!" "Сама обормот. Если захочу, выйду.
Ограниченная и нехорошая женщина..." "Ну-ну-ну, будет,
будет",-- бубнил отец. "Я его больше сюда не впущу,--
задыхалась мать.-- Вот тебе крест". Дочь беззвучно расплакалась
и вышла из столовой, стукнувшись мимоходом об угол буфета и
жалобно сказав "черт возьми!". Буфет долго и обиженно звенел.
"Не надо было так",-- шепотом сказал отец. "Заступайся,
заступайся, голубчик..." "Да нет, я ничего. Только мало ли что
бывает. Человек переутомился, сдал, как говорится. Может
быть,-- Бог его знает!-- может быть, действительно после такой
встряски он изменится к лучшему... Я, знаешь, пойду посмотреть,
что она делает".
А на следующий день он долго беседовал со знаменитым
психиатром, в санатории которого лежал Лужин. У психиатра была
черная ассирийская борода и влажные, нежные глаза, которые
чудесно переливались, пока он слушал собеседника. Он сказал,
что Лужин не эпилептик и не страдает прогрессивным параличом,
что его состояние есть последствие длительного напряжения и
что, как только с Лужиным можно будет столковаться, придется
ему внушить, что слепая страсть к шахматам для него гибельна, и
что на долгое время ему нужно от своей профессии отказаться и
вести совершенно нормальный образ жизни. "Ну, а жениться такому
человеку можно?" "Что же,-- если он не импотент...-- нежно
улыбнулся профессор.-- Да и в супружестве есть для него плюс.
Нашему пациенту нужен уход, внимание, развлечения. Это
временное помутнение сознания, которое теперь постепенно
проходит. Насколько можно судить,-- наступает полное
прояснение".
Слова психиатра произвели дома легкую сенсацию. "Значит,
шахматам капут? -- с удовлетворением отметила мать.-- Что же
это от него останется,-- одно голое сум
что брак с полунормальным нищим совершенная ересь". "Ох",--
сказала дочь и, протянув по столу руку, опустила на нее голову.
"Вот что,-- снова заговорил отец.-- Мы тебе предлагаем поехать
на Итальянские озера. Поехать с мамой на Итальянские озера. Ты
не можешь себе представить, какие там райские места. Я помню,
что когда я впервые увидел Изола Белла..." У нее запрыгали
плечи от мелкого смеха; затем она подняла голову и продолжала
тихо смеяться, не открывая глаз. "Объясни, чего же ты
хочешь",-- спросила мать и хлопнула по столу. "Во-первых,--
ответила она,-- чтобы не было такого крика. Во-вторых, чтобы
Лужин совсем поправился". "Изола Белла это значит Прекрасный
Остров,-- торопливо продолжал отец, стараясь многозначительной
ужимкой показать жене, что он один справится.-- Ты не можешь
себе представить... Синяя лазурь, и жара, и магнолии, и
превосходные гостиницы в Стрезе,-- ну, конечно, теннис,
танцы... И особенно я помню,-- как это называется,-- такие
светящиеся мухи..." "Ну, а потом что?-- с хищным любопытством
спросила мать.-- Ну, а потом, когда твой друг,-- если не
окочурится..." "Это зависит от него,-- по возможности спокойно
сказала дочь.-- Я этого человека не могу бросить на произвол
судьбы. И не брошу. Точка". "Будешь с ним в желтом доме,--
живи, живи, матушка!" "В желтом или синем..."-- начала с
дрожащей улыбкой дочь. "Не соблазняет Италия?" -- бодро крикнул
отец. "Сумасшедшая... Я поседела из-за тебя! Ты не выйдешь за
этого шахматного обормота!" "Сама обормот. Если захочу, выйду.
Ограниченная и нехорошая женщина..." "Ну-ну-ну, будет,
будет",-- бубнил отец. "Я его больше сюда не впущу,--
задыхалась мать.-- Вот тебе крест". Дочь беззвучно расплакалась
и вышла из столовой, стукнувшись мимоходом об угол буфета и
жалобно сказав "черт возьми!". Буфет долго и обиженно звенел.
"Не надо было так",-- шепотом сказал отец. "Заступайся,
заступайся, голубчик..." "Да нет, я ничего. Только мало ли что
бывает. Человек переутомился, сдал, как говорится. Может
быть,-- Бог его знает!-- может быть, действительно после такой
встряски он изменится к лучшему... Я, знаешь, пойду посмотреть,
что она делает".
А на следующий день он долго беседовал со знаменитым
психиатром, в санатории которого лежал Лужин. У психиатра была
черная ассирийская борода и влажные, нежные глаза, которые
чудесно переливались, пока он слушал собеседника. Он сказал,
что Лужин не эпилептик и не страдает прогрессивным параличом,
что его состояние есть последствие длительного напряжения и
что, как только с Лужиным можно будет столковаться, придется
ему внушить, что слепая страсть к шахматам для него гибельна, и
что на долгое время ему нужно от своей профессии отказаться и
вести совершенно нормальный образ жизни. "Ну, а жениться такому
человеку можно?" "Что же,-- если он не импотент...-- нежно
улыбнулся профессор.-- Да и в супружестве есть для него плюс.
Нашему пациенту нужен уход, внимание, развлечения. Это
временное помутнение сознания, которое теперь постепенно
проходит. Насколько можно судить,-- наступает полное
прояснение".
Слова психиатра произвели дома легкую сенсацию. "Значит,
шахматам капут? -- с удовлетворением отметила мать.-- Что же
это от него останется,-- одно голое сум