теперь, глядя на большое, бледное лицо Лужина, она так
вся исполнилась мучительной, нежной жалости, что, казалось, не
будь в ней этой жалости, не было бы и жизни. Невозможно было
думать о том, как валялся на улице этот безобидный человек, как
тискали его мягкое тело пьяные люди: невозможно было думать о
том, что все приняли его таинственный обморок за рыхлый и
грубый сон бражника, и что ждали бравурного храпа от его
беспомощной тишины. Такая жалость, такая мука. И этот
старенький, чудаковатый жилет, на который нельзя смотреть без
слез, и бедная кудря, и белая, голая шея, вся в детских
складках... И все это произошло по ее вине,-- недосмотрела,
недосмотрела. Надо было все время быть рядом с ним, не давать
ему слишком много играть,-- и как это он до сих пор не попал
под автомобиль, и как она не догадалась, что вот он может от
шахматной усталости так грохнуться, так онеметь? "Лужин,--
сказала она, улыбаясь, словно он мог видеть ее улыбку,-- Лужин,
все хорошо. Лужин, вы слышите?"
Как только его перевезли в больницу, она поехала в
гостиницу за его вещами, и сначала ее не пускали в его номер, и
пришлось долго объяснять, и вместе с довольно наглым отельным
служащим звонить в санаторию, и потом оплатить за последнюю
неделю пребывания Лужина в номере, и не хватило денег, и надо
было объяснять, и при этом ей все казалось, что продолжается
измывание над Лужиным, и трудно было сдерживать слезы. Когда
же, отказавшись от грубой помощи отельной горничной, она стала
собирать лужинские вещи, то чувство жалости дошло до крайней
остроты. Среди его вещей были такие, которые он, должно быть,
возил с собой давно-давно, не замечая их и не выбрасывая,--
ненужные, неожиданные вещи: холщовый кушак с металлической
пряжкой в виде буквы S и с кожаным карманчиком сбоку,
ножичек-брелок, отделанный перламутром, пачка итальянских
открыток,-- все синева да мадонны, да сиреневый дымок над
Везувием; и несомненно петербургские вещи: маленькие счеты с
красными и белыми костяшками, настольный календарь с
перекидными листочками от совершенно некалендарного года--
1918. Все это почему-то валялось в шкалу, среди чистых, но
смятых рубашек, цветные полосы и крахмальные манжеты которых
вызывали представление о каких-то давно минувших годах. Там же
нашелся шапокляк, купленный в Лондоне, и в нем визитная
карточка какого-то Валентинова... Туалетные принадлежности были
в таком виде, что она решила их оставить,-- купить ему
резиновую губку взамен невероятной мочалки. Шахматы, картонную
коробку, полную записей и диаграмм, кипу шахматных журналов она
завернула в отдельный пакет: это ему было теперь не нужно.
Когда чемодан и сундучок были наполнены и заперты, она еще раз
заглянула во все углы и достала из-под постели пару удивительно
старых, рваных, потерявших шнурки, желтых башмаков, которые
Лужину служили вместо ночных туфель. Она осторожно сунула их
обратно под постель.
Из гостиницы она поехала в шахматное кафе, вспомнив, что
Лужин был без трости и шляпы, и думая, что, быть может, он их
там оставил. В турнирном зале было много народу, и, стоя у
вешалки, бодро снимал пальто итальянец Турати, Она сообразила,
что попала как раз к началу шахматного сеанса и что,
по-видимому, никто не знает о болезни Лужина. "Будь, что
будет,
вся исполнилась мучительной, нежной жалости, что, казалось, не
будь в ней этой жалости, не было бы и жизни. Невозможно было
думать о том, как валялся на улице этот безобидный человек, как
тискали его мягкое тело пьяные люди: невозможно было думать о
том, что все приняли его таинственный обморок за рыхлый и
грубый сон бражника, и что ждали бравурного храпа от его
беспомощной тишины. Такая жалость, такая мука. И этот
старенький, чудаковатый жилет, на который нельзя смотреть без
слез, и бедная кудря, и белая, голая шея, вся в детских
складках... И все это произошло по ее вине,-- недосмотрела,
недосмотрела. Надо было все время быть рядом с ним, не давать
ему слишком много играть,-- и как это он до сих пор не попал
под автомобиль, и как она не догадалась, что вот он может от
шахматной усталости так грохнуться, так онеметь? "Лужин,--
сказала она, улыбаясь, словно он мог видеть ее улыбку,-- Лужин,
все хорошо. Лужин, вы слышите?"
Как только его перевезли в больницу, она поехала в
гостиницу за его вещами, и сначала ее не пускали в его номер, и
пришлось долго объяснять, и вместе с довольно наглым отельным
служащим звонить в санаторию, и потом оплатить за последнюю
неделю пребывания Лужина в номере, и не хватило денег, и надо
было объяснять, и при этом ей все казалось, что продолжается
измывание над Лужиным, и трудно было сдерживать слезы. Когда
же, отказавшись от грубой помощи отельной горничной, она стала
собирать лужинские вещи, то чувство жалости дошло до крайней
остроты. Среди его вещей были такие, которые он, должно быть,
возил с собой давно-давно, не замечая их и не выбрасывая,--
ненужные, неожиданные вещи: холщовый кушак с металлической
пряжкой в виде буквы S и с кожаным карманчиком сбоку,
ножичек-брелок, отделанный перламутром, пачка итальянских
открыток,-- все синева да мадонны, да сиреневый дымок над
Везувием; и несомненно петербургские вещи: маленькие счеты с
красными и белыми костяшками, настольный календарь с
перекидными листочками от совершенно некалендарного года--
1918. Все это почему-то валялось в шкалу, среди чистых, но
смятых рубашек, цветные полосы и крахмальные манжеты которых
вызывали представление о каких-то давно минувших годах. Там же
нашелся шапокляк, купленный в Лондоне, и в нем визитная
карточка какого-то Валентинова... Туалетные принадлежности были
в таком виде, что она решила их оставить,-- купить ему
резиновую губку взамен невероятной мочалки. Шахматы, картонную
коробку, полную записей и диаграмм, кипу шахматных журналов она
завернула в отдельный пакет: это ему было теперь не нужно.
Когда чемодан и сундучок были наполнены и заперты, она еще раз
заглянула во все углы и достала из-под постели пару удивительно
старых, рваных, потерявших шнурки, желтых башмаков, которые
Лужину служили вместо ночных туфель. Она осторожно сунула их
обратно под постель.
Из гостиницы она поехала в шахматное кафе, вспомнив, что
Лужин был без трости и шляпы, и думая, что, быть может, он их
там оставил. В турнирном зале было много народу, и, стоя у
вешалки, бодро снимал пальто итальянец Турати, Она сообразила,
что попала как раз к началу шахматного сеанса и что,
по-видимому, никто не знает о болезни Лужина. "Будь, что
будет,