сумеречная
муть, глухой ватный воздух. У призрака, шмыгнувшего мимо, он
спросил дорогу на мызу. Призрак ничего не понял, прошел. "Один
момент",-- сказал Лужин, но было уже поздно. Тогда, покачивая
короткими своими руками, он ускорил шаг. Проплыл бледный огонь
и рассыпался с печальным шелестом. Трудно, трудно было найти
дорогу домой в этом мягком тумане. Лужин чувствовал, что нужно
взять налево, и там будет большой лес, а уж в лесу он легко
найдет тропинку. Опять шмыгнула мимо тень. "Где лес, лес? --
настойчиво спросил Лужин и, так как это слово не вызвало
ответа, попробовал найти синоним:-- Бор? Вальд?-- пробормотал
он.-- Парк?"-- добавил он снисходительно. Тогда тень указала
налево и скрылась. Лужин, коря себя за медлительность,
ежеминутно предчувствуя погоню, зашагал по указанному
направлению. И точно: деревья неожиданно обступили его, шуршал
папоротник под ногами, было сыро и тихо. Он тяжело опустился,
присел, очень уж запыхался, и слезы лились по лицу. Погодя он
встал, снял с колена мокрый лист и, побродив между стволами,
нашел знакомую тропинку. "Марш, марш",-- подгонял себя Лужин,
шагая по вязкой земле. Полпути было уже сделано. Сейчас
появится река и лесопильный завод, и через голые кусты глянет
усадьба. Он спрячется там, будет питаться из больших и малых
стеклянных банок. Таинственная погоня далеко позади. Теперь уж
его не поймаешь. Нет-нет. Если б только легче было дышать, и
прошла бы эта боль в висках, одуряющая боль... Тропинка, поюлив
в лесу, вылилась в поперечную дорогу, а дальше, в темноте,
поблескивала река. Увидел он и мост, и на том берегу смутное
нагромождение, и сперва, на один миг, ему показалось, что вон
там, на темном небе, знакомая треугольная крыша усадьбы, черный
громоотвод. Но сразу он понял, что это какая-то тонкая уловка
со стороны шахматных богов, ибо на перилах моста выросли мокрые
от дождя, дрожащие, голые великанши, и невиданный отблеск
запрыгал в реке. Он пошел берегом, стараясь найти другой мост,
тот мост, где по щиколку утопаешь в опилках. Искал он долго и
наконец, совсем в стороне, нашел мостик, узенький и тихий, и
подумал, что тут можно по крайней мере спокойно перейти. Но на
том берегу все было незнакомо, пробегали огни, скользили тени.
Он знал, что усадьба где-то тут, под боком, но подходил-то он к
ней с незнакомой стороны, и так это было все трудно... Ноги от
пяток до бедер были плотно налиты свинцом, как налито свинцом
основание шахматной фигуры. Понемногу исчезли огни, редели
призраки, и волна тяжкой черноты поминутно его заливала. При
каком-то последнем отблеске он разглядел палисадник, круглые
кусты, и ему показалось, что он узнает дачу мельника. Он
потянулся к решетке, но тут торжествующая боль стала одолевать
его, давила, давила сверху на темя, и он как будто сплющивался,
сплющивался, сплющивался и потом беззвучно рассмеялся.
9
Панель скользнула, поднялась под прямым углом и качнулась
обратно. Он разогнулся, тяжело дыша, а его товарищ, поддерживая
его и тоже качаясь, повторял: "Гюнтер, Гюнтер, попробуй же
идти". Гюнтер выпрямился совсем, и после этой короткой, уже не
первой остановки, они оба пошли дальше по ночной пустынной
улице, которая то плавно поднималась к звездам, то уходила
вниз. Гюнтер, крепкий и крупный, выпил больше товарища: тот, по
имени Курт, поддерживал спутника, как мо
муть, глухой ватный воздух. У призрака, шмыгнувшего мимо, он
спросил дорогу на мызу. Призрак ничего не понял, прошел. "Один
момент",-- сказал Лужин, но было уже поздно. Тогда, покачивая
короткими своими руками, он ускорил шаг. Проплыл бледный огонь
и рассыпался с печальным шелестом. Трудно, трудно было найти
дорогу домой в этом мягком тумане. Лужин чувствовал, что нужно
взять налево, и там будет большой лес, а уж в лесу он легко
найдет тропинку. Опять шмыгнула мимо тень. "Где лес, лес? --
настойчиво спросил Лужин и, так как это слово не вызвало
ответа, попробовал найти синоним:-- Бор? Вальд?-- пробормотал
он.-- Парк?"-- добавил он снисходительно. Тогда тень указала
налево и скрылась. Лужин, коря себя за медлительность,
ежеминутно предчувствуя погоню, зашагал по указанному
направлению. И точно: деревья неожиданно обступили его, шуршал
папоротник под ногами, было сыро и тихо. Он тяжело опустился,
присел, очень уж запыхался, и слезы лились по лицу. Погодя он
встал, снял с колена мокрый лист и, побродив между стволами,
нашел знакомую тропинку. "Марш, марш",-- подгонял себя Лужин,
шагая по вязкой земле. Полпути было уже сделано. Сейчас
появится река и лесопильный завод, и через голые кусты глянет
усадьба. Он спрячется там, будет питаться из больших и малых
стеклянных банок. Таинственная погоня далеко позади. Теперь уж
его не поймаешь. Нет-нет. Если б только легче было дышать, и
прошла бы эта боль в висках, одуряющая боль... Тропинка, поюлив
в лесу, вылилась в поперечную дорогу, а дальше, в темноте,
поблескивала река. Увидел он и мост, и на том берегу смутное
нагромождение, и сперва, на один миг, ему показалось, что вон
там, на темном небе, знакомая треугольная крыша усадьбы, черный
громоотвод. Но сразу он понял, что это какая-то тонкая уловка
со стороны шахматных богов, ибо на перилах моста выросли мокрые
от дождя, дрожащие, голые великанши, и невиданный отблеск
запрыгал в реке. Он пошел берегом, стараясь найти другой мост,
тот мост, где по щиколку утопаешь в опилках. Искал он долго и
наконец, совсем в стороне, нашел мостик, узенький и тихий, и
подумал, что тут можно по крайней мере спокойно перейти. Но на
том берегу все было незнакомо, пробегали огни, скользили тени.
Он знал, что усадьба где-то тут, под боком, но подходил-то он к
ней с незнакомой стороны, и так это было все трудно... Ноги от
пяток до бедер были плотно налиты свинцом, как налито свинцом
основание шахматной фигуры. Понемногу исчезли огни, редели
призраки, и волна тяжкой черноты поминутно его заливала. При
каком-то последнем отблеске он разглядел палисадник, круглые
кусты, и ему показалось, что он узнает дачу мельника. Он
потянулся к решетке, но тут торжествующая боль стала одолевать
его, давила, давила сверху на темя, и он как будто сплющивался,
сплющивался, сплющивался и потом беззвучно рассмеялся.
9
Панель скользнула, поднялась под прямым углом и качнулась
обратно. Он разогнулся, тяжело дыша, а его товарищ, поддерживая
его и тоже качаясь, повторял: "Гюнтер, Гюнтер, попробуй же
идти". Гюнтер выпрямился совсем, и после этой короткой, уже не
первой остановки, они оба пошли дальше по ночной пустынной
улице, которая то плавно поднималась к звездам, то уходила
вниз. Гюнтер, крепкий и крупный, выпил больше товарища: тот, по
имени Курт, поддерживал спутника, как мо