-- подумала она с некоторым злорадством.-- Пусть ждут".
Трость она нашла, но шляпы не было. И, с ненавистью посмотрев
на столик, где уже были расставлены фигуры, и на широкоплечего
Турати, который потирал руки и, как бас перед выступлением,
густо прочищал голос, она быстро вышла из кафе, села опять в
таксомотор, на котором трогательно зеленел клетчатый лужинский
сундучок, и вернулась в санаторию.
Ее не было дома, когда явились вчерашние молодые люди. Они
пришли извиниться за бурное ночное вторжение. Были они
прекрасно одеты, все кланялись и шаркали, и спрашивали, как
себя чувствует господин, которого Ночью привезли. Их
благодарили за доставку, и было им для приличия сказано, что
господин прекрасно выспался после дружеской пирушки, на которой
его чествовали сослуживцы по случаю его обручения. Посидев
десять минут, молодые люди встали и очень довольные ушли.
Приблизительно в это же время явился в санаторию растерянный
молодой человек, имевший отношение к устройству турнира. К
Лужину его не пустили; спокойная молодая дама, говорившая с
ним, холодно ему сказала, что Лужин переутомился и неизвестно
когда возобновит шахматную деятельность. "Это ужасно,
неслыханно,-- несколько раз жалобно повторил маленький
человек.-- Неоконченная партия! И такая хорошая партия!
Передайте маэстро... Передайте маэстро мое волнение, мои
пожелания..." Он безнадежно махнул ручкой и поплелся к выходу,
качая головой.
И в газетах появилось сообщение, что Лужин заболел нервным
переутомлением, не доиграв решительной партии, и что, по словам
Турати, черные несомненно проигрывали, вследствие слабости
пешки на эф-четыре. И во всех шахматных клубах знатоки долго
изучали положение фигур, прослеживали возможные продолжения,
отмечали слабый пункт у белых на дэ-три, но никто не мог найти
ключ к бесспорной победе.
10
В один из ближайших вечеров произошел давно назревший,
давно рокотавший и наконец тяжело грянувший,-- напрасный,
безобразно громкий, но неизбежный,-- разговор. Она только что
вернулась из санатории, жадно ела гречневую кашу и
рассказывала, что Лужину лучше, Родители переглянулись, и
тут-то и началось.
"Я надеюсь,-- звучно сказала мать,-- что ты отказалась от
своего безумного намерения". "Еще, пожалуйста",-- попросила
она, протягивая тарелку. "Из известного чувства
деликатности..."-- продолжала мать, и тут отец быстро
перехватил эстафету. "Да,-- сказал он,-- из деликатности твоя
мать ничего тебе не говорила эти дни,-- пока не выяснилось
положение твоего знакомого. Но теперь ты должна нас выслушать.
Ты знаешь сама: главное наше желание, и забота, и цель, и
вообще... желание -- это то, чтоб тебе было хорошо, чтоб ты
была счастлива и так далее. А для этого..." "В мое время просто
бы запретили,-- вставила мать,-- и все тут". "Нет, нет, при чем
тут запрет. Ты вот послушай, душенька. Тебе не восемнадцать
лет. а двадцать пять, и вообще я не вижу во всем, что
случилось, какого-нибудь увлечения, поэзии". "Ей просто
нравится делать все наперекор,-- опять перебила мать.-- Это
такой сплошной кошмар..." "О чем вы собственно говорите?"--
наконец спросила дочь и улыбнулась исподлобья, мягко
облокотившись на стол и переводя глаза с отца на мать. "О том,
что пора выбро
Трость она нашла, но шляпы не было. И, с ненавистью посмотрев
на столик, где уже были расставлены фигуры, и на широкоплечего
Турати, который потирал руки и, как бас перед выступлением,
густо прочищал голос, она быстро вышла из кафе, села опять в
таксомотор, на котором трогательно зеленел клетчатый лужинский
сундучок, и вернулась в санаторию.
Ее не было дома, когда явились вчерашние молодые люди. Они
пришли извиниться за бурное ночное вторжение. Были они
прекрасно одеты, все кланялись и шаркали, и спрашивали, как
себя чувствует господин, которого Ночью привезли. Их
благодарили за доставку, и было им для приличия сказано, что
господин прекрасно выспался после дружеской пирушки, на которой
его чествовали сослуживцы по случаю его обручения. Посидев
десять минут, молодые люди встали и очень довольные ушли.
Приблизительно в это же время явился в санаторию растерянный
молодой человек, имевший отношение к устройству турнира. К
Лужину его не пустили; спокойная молодая дама, говорившая с
ним, холодно ему сказала, что Лужин переутомился и неизвестно
когда возобновит шахматную деятельность. "Это ужасно,
неслыханно,-- несколько раз жалобно повторил маленький
человек.-- Неоконченная партия! И такая хорошая партия!
Передайте маэстро... Передайте маэстро мое волнение, мои
пожелания..." Он безнадежно махнул ручкой и поплелся к выходу,
качая головой.
И в газетах появилось сообщение, что Лужин заболел нервным
переутомлением, не доиграв решительной партии, и что, по словам
Турати, черные несомненно проигрывали, вследствие слабости
пешки на эф-четыре. И во всех шахматных клубах знатоки долго
изучали положение фигур, прослеживали возможные продолжения,
отмечали слабый пункт у белых на дэ-три, но никто не мог найти
ключ к бесспорной победе.
10
В один из ближайших вечеров произошел давно назревший,
давно рокотавший и наконец тяжело грянувший,-- напрасный,
безобразно громкий, но неизбежный,-- разговор. Она только что
вернулась из санатории, жадно ела гречневую кашу и
рассказывала, что Лужину лучше, Родители переглянулись, и
тут-то и началось.
"Я надеюсь,-- звучно сказала мать,-- что ты отказалась от
своего безумного намерения". "Еще, пожалуйста",-- попросила
она, протягивая тарелку. "Из известного чувства
деликатности..."-- продолжала мать, и тут отец быстро
перехватил эстафету. "Да,-- сказал он,-- из деликатности твоя
мать ничего тебе не говорила эти дни,-- пока не выяснилось
положение твоего знакомого. Но теперь ты должна нас выслушать.
Ты знаешь сама: главное наше желание, и забота, и цель, и
вообще... желание -- это то, чтоб тебе было хорошо, чтоб ты
была счастлива и так далее. А для этого..." "В мое время просто
бы запретили,-- вставила мать,-- и все тут". "Нет, нет, при чем
тут запрет. Ты вот послушай, душенька. Тебе не восемнадцать
лет. а двадцать пять, и вообще я не вижу во всем, что
случилось, какого-нибудь увлечения, поэзии". "Ей просто
нравится делать все наперекор,-- опять перебила мать.-- Это
такой сплошной кошмар..." "О чем вы собственно говорите?"--
наконец спросила дочь и улыбнулась исподлобья, мягко
облокотившись на стол и переводя глаза с отца на мать. "О том,
что пора выбро