дело:
в этот вечер необъяснимо тоскливое настроение овладело людьми, населяющими
институт, и животными. Жабы почему-то подняли особенно тоскливый концерт и
стрекотали зловеще и предостерегающе. Панкрату пришлось ловить в коридорах
ужа, который ушел из своей камеры, и когда он его поймал, вид у ужа был
такой, словно тот собирался куда глаза глядят, лишь бы только уйти.
В глубоких сумерках прозвучал звонок из кабинета Персикова. Панкрат
появился на пороге. И увидал странную картину. Ученый стоял одиноко
посреди кабинета и глядел на столы. Панкрат кашлянул и замер.
- Вот, Панкрат, - сказал Персиков и указал на опустевший стол.
Панкрат ужаснулся. Ему показалось, что глаза у профессора в сумерках
заплаканы. Это было так необыкновенно. Так страшно.
- Так точно, - плаксиво ответил Панкрат и подумал: "Лучше б ты уж
наорал на меня!"
- Вот, - повторил Персиков и губы у него дрогнули точно так же как у
ребенка, у которого отняли ни с того, ни с сего любимую игрушку.
- Ты знаешь, дорогой Панкрат, - продолжал Персиков, отворачиваясь к
окну, - жена - то моя, которая уехала пятнадцать лет назад, в оперетку она
поступила, а теперь умерла оказывается... Вот история, Панкрат милый...
Мне письмо прислали...
Жабы кричали жалобно и сумерки одевали профессора, вот она... ночь.
Москва... где-то какие-то белые шары за окнами загорались... Панкрат,
растерявшись, тосковал, держа от страха руки по швам...
- Иди, Панкрат, - тяжело вымолвил профессор и махнул рукой, ложись
спать, миленький, голубчик, Панкрат.
И наступила ночь. Панкрат выбежал из кабинета почему-то на цыпочках,
пробежал в свою каморку, разрыл тряпье в углу, вытащил из-под него початую
бутылку русской горькой и разом выхлюпнул около чайного стакана. Закусил
хлебом с солью, и глаза его несколько повеселели.
Поздним вечером, уже ближе к полуночи, Панкрат, сидя босиком на
скамье в скупо освещенном вестибюле, говорил бессонному дежурному котелку,
почесывая грудь под ситцевой рубахой.
- Лучше б убил, ей-Бо...
- Неужто плакал? - с любопытством спрашивал котелок.
- Ей... Бо... - уверял Панкрат.
- Великий ученый, - согласился котелок, - известно, лягушка жены не
заменит.
- Никак, - согласился Панкрат.
Потом он подумал и добавил:
- Я свою бабу подумываю выписать сюды... чего ей в самом деле в
деревне сидеть. Только она гадов этих не выносит нипочем...
- Что говорить, пакость ужаснейшая, - согласился котелок.
Из кабинета ученого неслышно было ни звука. Да и света в нем не было.
Не было полоски под дверью.
8. ИСТОРИЯ В СОВХОЗЕ
Положительно нет прекраснее времени, нежели зрелый август в
Смоленской хотя бы губернии. Лето 1928 года было, как известно,
отличнейшее, с дождями весной вовремя, с полным жарким солнцем, с отличным
урожаем... Яблоки в бывшем имении Шереметевых зрели... леса зеленели,
желтизной квадратов лежали поля... Человек-то лучше становится на лоне
природы. И не так уж неприятен показался бы Александр Семенович, как в
городе. Лицо его медленно загорело, ситцевая расстегнутая рубашка
показывала грудь, поросшую густейшим черным волосом, на ногах были
парусиновые штаны. И глаза его успокоились и подобрели.
Александр Семенович оживленно сбежал с крыльца с колоннадой, коей
была прибита вывеска под звездой:
в этот вечер необъяснимо тоскливое настроение овладело людьми, населяющими
институт, и животными. Жабы почему-то подняли особенно тоскливый концерт и
стрекотали зловеще и предостерегающе. Панкрату пришлось ловить в коридорах
ужа, который ушел из своей камеры, и когда он его поймал, вид у ужа был
такой, словно тот собирался куда глаза глядят, лишь бы только уйти.
В глубоких сумерках прозвучал звонок из кабинета Персикова. Панкрат
появился на пороге. И увидал странную картину. Ученый стоял одиноко
посреди кабинета и глядел на столы. Панкрат кашлянул и замер.
- Вот, Панкрат, - сказал Персиков и указал на опустевший стол.
Панкрат ужаснулся. Ему показалось, что глаза у профессора в сумерках
заплаканы. Это было так необыкновенно. Так страшно.
- Так точно, - плаксиво ответил Панкрат и подумал: "Лучше б ты уж
наорал на меня!"
- Вот, - повторил Персиков и губы у него дрогнули точно так же как у
ребенка, у которого отняли ни с того, ни с сего любимую игрушку.
- Ты знаешь, дорогой Панкрат, - продолжал Персиков, отворачиваясь к
окну, - жена - то моя, которая уехала пятнадцать лет назад, в оперетку она
поступила, а теперь умерла оказывается... Вот история, Панкрат милый...
Мне письмо прислали...
Жабы кричали жалобно и сумерки одевали профессора, вот она... ночь.
Москва... где-то какие-то белые шары за окнами загорались... Панкрат,
растерявшись, тосковал, держа от страха руки по швам...
- Иди, Панкрат, - тяжело вымолвил профессор и махнул рукой, ложись
спать, миленький, голубчик, Панкрат.
И наступила ночь. Панкрат выбежал из кабинета почему-то на цыпочках,
пробежал в свою каморку, разрыл тряпье в углу, вытащил из-под него початую
бутылку русской горькой и разом выхлюпнул около чайного стакана. Закусил
хлебом с солью, и глаза его несколько повеселели.
Поздним вечером, уже ближе к полуночи, Панкрат, сидя босиком на
скамье в скупо освещенном вестибюле, говорил бессонному дежурному котелку,
почесывая грудь под ситцевой рубахой.
- Лучше б убил, ей-Бо...
- Неужто плакал? - с любопытством спрашивал котелок.
- Ей... Бо... - уверял Панкрат.
- Великий ученый, - согласился котелок, - известно, лягушка жены не
заменит.
- Никак, - согласился Панкрат.
Потом он подумал и добавил:
- Я свою бабу подумываю выписать сюды... чего ей в самом деле в
деревне сидеть. Только она гадов этих не выносит нипочем...
- Что говорить, пакость ужаснейшая, - согласился котелок.
Из кабинета ученого неслышно было ни звука. Да и света в нем не было.
Не было полоски под дверью.
8. ИСТОРИЯ В СОВХОЗЕ
Положительно нет прекраснее времени, нежели зрелый август в
Смоленской хотя бы губернии. Лето 1928 года было, как известно,
отличнейшее, с дождями весной вовремя, с полным жарким солнцем, с отличным
урожаем... Яблоки в бывшем имении Шереметевых зрели... леса зеленели,
желтизной квадратов лежали поля... Человек-то лучше становится на лоне
природы. И не так уж неприятен показался бы Александр Семенович, как в
городе. Лицо его медленно загорело, ситцевая расстегнутая рубашка
показывала грудь, поросшую густейшим черным волосом, на ногах были
парусиновые штаны. И глаза его успокоились и подобрели.
Александр Семенович оживленно сбежал с крыльца с колоннадой, коей
была прибита вывеска под звездой: