е... Один раз он покинул зоологическое прибежище, чтобы
в громадном зале Цекубу на Пречистенке сделать доклад о своем луче и о
действии его на яйцеклетку. Это был гигантский триумф зоолога-чудака. В
колонном зале от всплеска рук что-то сыпалось и рушилось с потолков и
шипящие дуговые трубки заливали светом черные смокинги цекубистов и белые
платья женщин. На эстраде, рядом с кафедрой, сидела на стеклянном столе,
тяжко дыша и серея, на блюде, влажная лягушка величиною с кошку. На
эстраду бросали записки. В числе их было семь любовных, и их Персиков
разорвал. Его силой вытаскивал на эстраду представитель Цекубу, чтобы
кланяться. Персиков кланялся раздраженно, руки у него были потные, мокрые
и черный галстук сидел не под подбородком, а за левым ухом. Перед ним в
дыхании и в тумане были сотни желтых лиц и мужских белых грудей, и вдруг
желтая кобура пистолета мелькнула и пропала где-то за белой колонной.
Персиков ее смутно заметил и забыл. Но уезжая после доклада, спускаясь по
малиновому ковру лестницы, он вдруг почувствовал себя нехорошо. На миг
заслонило черным яркую люстру в вестибюле и Персикову стало смутно,
тошновато... Ему почудилась гарь, показалось, что кровь течет у него липко
и жарко по шее... И дрожащею рукой схватился профессор за перила.
- Вам нехорошо, Владимир Ипатьевич? - набросились со всех сторон
встревоженные голоса.
- Нет, нет, - ответил Персиков, оправляясь, - я просто
переутомился... да... Позвольте мне стакан воды.
Был очень солнечный августовский день. Он мешал профессору, поэтому
шторы были опущены. Один гибкий на ножке рефлектор бросал пучок острого
света на стеклянный стол, заваленный инструментами и стеклами. Отвалив
спинку винтящегося кресла, Персиков в изнеможении курил и сквозь полосы
дыма смотрел мертвыми от усталости, но довольными глазами в приоткрытую
дверь камеры, где, чуть подогревая и без того душный и нечистый воздух в
кабинете, тихо лежал красный сноп луча.
В дверь постучали.
- Ну? - спросил Персиков.
Дверь мягко скрипнула и вошел Панкрат. Он сложил руки по швам, и
бледнея от страха перед Божеством, сказал так:
- Там до вас, господин профессор, Рокк пришел.
Подобие улыбки показалось на щеках ученого. Он сузил глазки и молвил:
- Это интересно. Только я занят.
- Они говорять, что с казенной бумагой с Кремля.
- Рок с бумагой? Редкое сочетание, - вымолвил Персиков и добавил, -
ну-ка, давай его сюда!
- Слушаю-с, - ответил Панкрат и как уж исчез за дверью.
Через минуту она скрипнула опять и появился на пороге человек.
Персиков скрипнул на винте и уставился в пришедшего поверх очков через
плечо. Персиков был слишком далек от жизни он ею не интересовался, но тут
даже Персикову бросилась в глаза основная и главная черта вошедшего
человека. Он был страшно старомоден. В 1919 году этот человек был бы
совершенно уместен на улицах столицы, он бы был терпим в 1924 году, в
начале его, но в 1928 году он был странен. В то время, как наиболее даже
отставшая часть пролетариата - пекаря ходили в пиджаках, когда в Москве
редкостью был френч - старомодный костюм, оставленный окончательно в конце
1924 года, на вошедшем была кожаная двубортная куртка, зеленые штаны, на
ногах обмотки и штиблеты, а на боку огромный старой конструкции пистолет
"маузер" в желтой кобуре. Лицо
в громадном зале Цекубу на Пречистенке сделать доклад о своем луче и о
действии его на яйцеклетку. Это был гигантский триумф зоолога-чудака. В
колонном зале от всплеска рук что-то сыпалось и рушилось с потолков и
шипящие дуговые трубки заливали светом черные смокинги цекубистов и белые
платья женщин. На эстраде, рядом с кафедрой, сидела на стеклянном столе,
тяжко дыша и серея, на блюде, влажная лягушка величиною с кошку. На
эстраду бросали записки. В числе их было семь любовных, и их Персиков
разорвал. Его силой вытаскивал на эстраду представитель Цекубу, чтобы
кланяться. Персиков кланялся раздраженно, руки у него были потные, мокрые
и черный галстук сидел не под подбородком, а за левым ухом. Перед ним в
дыхании и в тумане были сотни желтых лиц и мужских белых грудей, и вдруг
желтая кобура пистолета мелькнула и пропала где-то за белой колонной.
Персиков ее смутно заметил и забыл. Но уезжая после доклада, спускаясь по
малиновому ковру лестницы, он вдруг почувствовал себя нехорошо. На миг
заслонило черным яркую люстру в вестибюле и Персикову стало смутно,
тошновато... Ему почудилась гарь, показалось, что кровь течет у него липко
и жарко по шее... И дрожащею рукой схватился профессор за перила.
- Вам нехорошо, Владимир Ипатьевич? - набросились со всех сторон
встревоженные голоса.
- Нет, нет, - ответил Персиков, оправляясь, - я просто
переутомился... да... Позвольте мне стакан воды.
Был очень солнечный августовский день. Он мешал профессору, поэтому
шторы были опущены. Один гибкий на ножке рефлектор бросал пучок острого
света на стеклянный стол, заваленный инструментами и стеклами. Отвалив
спинку винтящегося кресла, Персиков в изнеможении курил и сквозь полосы
дыма смотрел мертвыми от усталости, но довольными глазами в приоткрытую
дверь камеры, где, чуть подогревая и без того душный и нечистый воздух в
кабинете, тихо лежал красный сноп луча.
В дверь постучали.
- Ну? - спросил Персиков.
Дверь мягко скрипнула и вошел Панкрат. Он сложил руки по швам, и
бледнея от страха перед Божеством, сказал так:
- Там до вас, господин профессор, Рокк пришел.
Подобие улыбки показалось на щеках ученого. Он сузил глазки и молвил:
- Это интересно. Только я занят.
- Они говорять, что с казенной бумагой с Кремля.
- Рок с бумагой? Редкое сочетание, - вымолвил Персиков и добавил, -
ну-ка, давай его сюда!
- Слушаю-с, - ответил Панкрат и как уж исчез за дверью.
Через минуту она скрипнула опять и появился на пороге человек.
Персиков скрипнул на винте и уставился в пришедшего поверх очков через
плечо. Персиков был слишком далек от жизни он ею не интересовался, но тут
даже Персикову бросилась в глаза основная и главная черта вошедшего
человека. Он был страшно старомоден. В 1919 году этот человек был бы
совершенно уместен на улицах столицы, он бы был терпим в 1924 году, в
начале его, но в 1928 году он был странен. В то время, как наиболее даже
отставшая часть пролетариата - пекаря ходили в пиджаках, когда в Москве
редкостью был френч - старомодный костюм, оставленный окончательно в конце
1924 года, на вошедшем была кожаная двубортная куртка, зеленые штаны, на
ногах обмотки и штиблеты, а на боку огромный старой конструкции пистолет
"маузер" в желтой кобуре. Лицо