го говорит римская власть? Первосвященник, повтори в
третий раз.
- И в третий раз мы сообщаем, что освобождаем вар-рав-
вана, - тихо сказал каифа.
Все было кончено, и говорить более было не о чем, га-ноцри
уходил навсегда, и страшные, злые боли прокуратора некому из-
лечить, от них нет средства кроме смерти. Но не эта мысль по-
разила сейчас пилата. Все та же непонятная тоска, что уже при-
ходила на балконе, пронизала все его существо. Он тотчас по-
старался ее об"яснить, и об"Яснение было странное: показалось
смутно прокуратору, что он чего-то не договорил с осужденным, а
может быть, чего-то не дослушал.
Пилат прогнал эту мысль, и она улетела в одно мгновение,
как и прилетела. Она улетела, а тоска осталась необ"ясненной,
ибо не могла же ее об"Яснить мелькнувшая как молния и тут же
погасшая какая-то короткая другая мысль: "бессмертие... Пришло
бессмертие..." Чье бессмертие пришло? Этого не понял прокура-
тор, но мысль об этом загадочном бессмертии заставила его по-
холодеть на солнцепеке.
- Хорошо, - сказал пилат, - да будет так.
Тут он оглянулся, окинул взором видимый ему мир и удивился
происшедшей перемене. Пропал отягощенный розами куст, пропали
кипарисы, окаймляющие вернюю террасу, и гранатовое дерево, и
белая статуя в зелени, да и сама зелень. Поплыла вместо этого
всего какая-то багровая гуща, в ней закачались водоросли и дви-
нулись куда-то, а вместе с ними двинулся и сам пилат. Теперь
его уносил, удушая и обжигая, самый страшный гнев, гнев бес-
силия.
- Тесно мне, - вымолвил пилат, - тесно мне!
Он холодною влажною рукою рванул пряжку с ворота плаща, и
та упала на песок.
- Сегодня душно, где-то идет гроза, - отозвался каифа, не
сводя глаз с покрасневшего лица прокуратора и предвидя все му-
ки, которые еще предстоят. "О, какой страшный месяц нисан в
этом году!"
- Нет, - сказал пилат, - это не оттого, что душно, а тесно
мне стало с тобой, каифа, - и, сузив глаза, пилат улыбнулся и
добавил:- побереги себя, первосвященник.
Темные глаза первосвященника блеснули, и, не хуже, чем ра-
нее прокуратор, он выразил на своем лице удивление.
- Что слышу я, прокуратор?- Гордо и спокойно ответил ка-
ифа, - ты угрожаешь мне после вынесенного приговора, утвержден-
ного тобою самим? Может ли это быть? Мы привыкли к тому, что
римский прокуратор выбирает слова, прежде чем что-нибудь ска-
зать. Не услышал бы нас кто-нибудь, игемон?
Пилат мертвыми глазами посмотрел на первосвященника и,
оскалившись, изобразил улыбку.
- Что ты, первосвященник! Кто же может услышать нас сейчас
здесь? Разве я похож на юного бродячего юродивого, которого
сегодня казнят? Мальчик ли я, каифа? Знаю, что говорю и где
говорю. Оцеплен сад, оцеплен дворец, так что и мышь не прони-
кнет ни в какую щель! Да не только мышь, не проникнет даже
этот, как его... Из города кириафа. Кстати, ты знаешь такого
первосвященник? Да...Если бы такой проник сюда он горько по-
жалел бы себя, в этом ты мне, конечно, поверишь? Так знай же,
что не будет тебе, первосвященник покоя! Ни тебе, ни народу
твоему, - и пилат указал вдаль направо, туда, где в высоте пы-
лал храм, - это я тебе говорю- пилат понтийский, всадник золо-
тое копье!
- Знаю, знаю!- Бесстрашно ответил чернобородый каифа, и
глаза его сверкнули. Он вознес руку к небу и продолжал:- знает
народ иудейский, что ты ненавидишь
третий раз.
- И в третий раз мы сообщаем, что освобождаем вар-рав-
вана, - тихо сказал каифа.
Все было кончено, и говорить более было не о чем, га-ноцри
уходил навсегда, и страшные, злые боли прокуратора некому из-
лечить, от них нет средства кроме смерти. Но не эта мысль по-
разила сейчас пилата. Все та же непонятная тоска, что уже при-
ходила на балконе, пронизала все его существо. Он тотчас по-
старался ее об"яснить, и об"Яснение было странное: показалось
смутно прокуратору, что он чего-то не договорил с осужденным, а
может быть, чего-то не дослушал.
Пилат прогнал эту мысль, и она улетела в одно мгновение,
как и прилетела. Она улетела, а тоска осталась необ"ясненной,
ибо не могла же ее об"Яснить мелькнувшая как молния и тут же
погасшая какая-то короткая другая мысль: "бессмертие... Пришло
бессмертие..." Чье бессмертие пришло? Этого не понял прокура-
тор, но мысль об этом загадочном бессмертии заставила его по-
холодеть на солнцепеке.
- Хорошо, - сказал пилат, - да будет так.
Тут он оглянулся, окинул взором видимый ему мир и удивился
происшедшей перемене. Пропал отягощенный розами куст, пропали
кипарисы, окаймляющие вернюю террасу, и гранатовое дерево, и
белая статуя в зелени, да и сама зелень. Поплыла вместо этого
всего какая-то багровая гуща, в ней закачались водоросли и дви-
нулись куда-то, а вместе с ними двинулся и сам пилат. Теперь
его уносил, удушая и обжигая, самый страшный гнев, гнев бес-
силия.
- Тесно мне, - вымолвил пилат, - тесно мне!
Он холодною влажною рукою рванул пряжку с ворота плаща, и
та упала на песок.
- Сегодня душно, где-то идет гроза, - отозвался каифа, не
сводя глаз с покрасневшего лица прокуратора и предвидя все му-
ки, которые еще предстоят. "О, какой страшный месяц нисан в
этом году!"
- Нет, - сказал пилат, - это не оттого, что душно, а тесно
мне стало с тобой, каифа, - и, сузив глаза, пилат улыбнулся и
добавил:- побереги себя, первосвященник.
Темные глаза первосвященника блеснули, и, не хуже, чем ра-
нее прокуратор, он выразил на своем лице удивление.
- Что слышу я, прокуратор?- Гордо и спокойно ответил ка-
ифа, - ты угрожаешь мне после вынесенного приговора, утвержден-
ного тобою самим? Может ли это быть? Мы привыкли к тому, что
римский прокуратор выбирает слова, прежде чем что-нибудь ска-
зать. Не услышал бы нас кто-нибудь, игемон?
Пилат мертвыми глазами посмотрел на первосвященника и,
оскалившись, изобразил улыбку.
- Что ты, первосвященник! Кто же может услышать нас сейчас
здесь? Разве я похож на юного бродячего юродивого, которого
сегодня казнят? Мальчик ли я, каифа? Знаю, что говорю и где
говорю. Оцеплен сад, оцеплен дворец, так что и мышь не прони-
кнет ни в какую щель! Да не только мышь, не проникнет даже
этот, как его... Из города кириафа. Кстати, ты знаешь такого
первосвященник? Да...Если бы такой проник сюда он горько по-
жалел бы себя, в этом ты мне, конечно, поверишь? Так знай же,
что не будет тебе, первосвященник покоя! Ни тебе, ни народу
твоему, - и пилат указал вдаль направо, туда, где в высоте пы-
лал храм, - это я тебе говорю- пилат понтийский, всадник золо-
тое копье!
- Знаю, знаю!- Бесстрашно ответил чернобородый каифа, и
глаза его сверкнули. Он вознес руку к небу и продолжал:- знает
народ иудейский, что ты ненавидишь