инял
меня весьма радушно...
- Светильники зажег...- Сквозь зубы в тон арестанту прого-
ворил пилат, и глаза его при этом мерцали.
- Да, - немного удивившись осведомленности прокуратора,
продолжал иешуа, - попросил меня высказать свой взгляд на госу-
дарственную власть. Его этот вопрос чрезвычайно интересовал.
- И что же ты сказал?- Спросил пилат, - или ты ответишь,
что ты забыл, что говорил?- Но в тоне пилата была уже безнадеж-
ность.
- В числе прочего я говорил, - рассказывал арестант, - что
всякая власть является насилием над людьми и что настанет вре-
мя, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной вла-
сти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где
вообще не будет надобна никакая власть.
- Далее!
- Далее ничего не было, - сказал арестант, - тут вбежали
люди, стали меня вязать и повели в тюрьму.
Секретарь, стараясь не проронить ни слова, быстро чертил на
пергаменте слова.
- На свете не было, нет и не будет никогда более великой и
прекрасной для людей власти, чем власть императора тиверия!
Сорванный и больной голос пилата разросся.
Прокуратор с ненавистью почему-то глядел на секретаря и
конвой.
- И не тебе, безумный преступник, рассуждать о ней!- Тут
пилат вскричал:- вывести конвой с балкона!- И, повернувшись к
секретарю, добавил:- оставьте меня с преступником наедине,
здесь государственное дело.
Конвой поднял копья и, мерно стуча подкованными калигами,
вышел с балкона в сад, а за конвоем вышел и секретарь.
Молчание на балконе некоторое время нарушала только песня
воды в фонтане. Пилат видел, как вздувалась над трубочкой во-
дяная тарелка, как отламывались ее края, как падали струйками.
Первым заговорил арестант:
- я вижу, что совершается какая-то беда из-за того, что я
говорил с этим юношей из кириафа. У меня, игемон, есть предчув-
ствие, что с ним случится несчастье, и мне его очень жаль.
- Я думаю, - странно усмехнувшись, ответил прокуратор, -
что есть еще кое-кто на свете, кого тебе следовало бы пожалеть
более, чем иуду из кириафа, и кому придется гораздо хуже, чем
иуде! Итак, марк крысобой, холодный и убежденный палач, люди,
которые, как я вижу, - прокуратор указал на изуродованное лицо
иешуа, - тебя били за твои проповеди, разбойники дисмас и ге-
стас, убившие со своими присными четырех солдат, и, наконец,
грязный предатель иуда- все они добрые люди?
- Да, - ответил арестант.
- И настанет царство истины?
- Настанет, игемон, - убежденно ответил иешуа.
- Оно никогда не настанет!- Вдруг закричал пилат таким
страшным голосом, что иешуа отшатнулся. Так много лет тому на-
зад в долине дев кричал пилат своим всадникам слова: "руби их!
Руби их! Великан крысобой попался!" Он еще повысил сорванный
командами голос, выкликая слова так, чтобы их слышали в саду:-
преступник! Преступник! Преступник!
А затем понизив, голос, он спросил:
- иешуа га-ноцри, веришь ли ты в каких-нибудь богов?
- Бог один, - ответил иешуа, - в него я верю.
- Так помолись ему! Покрепче помолись! Впрочем, - тут голос
пилата сел, - это не поможет. Жены нет?- Почему-то тоскливо
спросил пилат, не понимая, что с ним происходит.
- Нет, я один.
- Ненавистный город, - вдруг почему-то пробормотал прокура-
тор и передернул плечами, как будто озяб, а руки потер, как бы
обмывая их, - если бы тебя зарезали перед твоим св
меня весьма радушно...
- Светильники зажег...- Сквозь зубы в тон арестанту прого-
ворил пилат, и глаза его при этом мерцали.
- Да, - немного удивившись осведомленности прокуратора,
продолжал иешуа, - попросил меня высказать свой взгляд на госу-
дарственную власть. Его этот вопрос чрезвычайно интересовал.
- И что же ты сказал?- Спросил пилат, - или ты ответишь,
что ты забыл, что говорил?- Но в тоне пилата была уже безнадеж-
ность.
- В числе прочего я говорил, - рассказывал арестант, - что
всякая власть является насилием над людьми и что настанет вре-
мя, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной вла-
сти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где
вообще не будет надобна никакая власть.
- Далее!
- Далее ничего не было, - сказал арестант, - тут вбежали
люди, стали меня вязать и повели в тюрьму.
Секретарь, стараясь не проронить ни слова, быстро чертил на
пергаменте слова.
- На свете не было, нет и не будет никогда более великой и
прекрасной для людей власти, чем власть императора тиверия!
Сорванный и больной голос пилата разросся.
Прокуратор с ненавистью почему-то глядел на секретаря и
конвой.
- И не тебе, безумный преступник, рассуждать о ней!- Тут
пилат вскричал:- вывести конвой с балкона!- И, повернувшись к
секретарю, добавил:- оставьте меня с преступником наедине,
здесь государственное дело.
Конвой поднял копья и, мерно стуча подкованными калигами,
вышел с балкона в сад, а за конвоем вышел и секретарь.
Молчание на балконе некоторое время нарушала только песня
воды в фонтане. Пилат видел, как вздувалась над трубочкой во-
дяная тарелка, как отламывались ее края, как падали струйками.
Первым заговорил арестант:
- я вижу, что совершается какая-то беда из-за того, что я
говорил с этим юношей из кириафа. У меня, игемон, есть предчув-
ствие, что с ним случится несчастье, и мне его очень жаль.
- Я думаю, - странно усмехнувшись, ответил прокуратор, -
что есть еще кое-кто на свете, кого тебе следовало бы пожалеть
более, чем иуду из кириафа, и кому придется гораздо хуже, чем
иуде! Итак, марк крысобой, холодный и убежденный палач, люди,
которые, как я вижу, - прокуратор указал на изуродованное лицо
иешуа, - тебя били за твои проповеди, разбойники дисмас и ге-
стас, убившие со своими присными четырех солдат, и, наконец,
грязный предатель иуда- все они добрые люди?
- Да, - ответил арестант.
- И настанет царство истины?
- Настанет, игемон, - убежденно ответил иешуа.
- Оно никогда не настанет!- Вдруг закричал пилат таким
страшным голосом, что иешуа отшатнулся. Так много лет тому на-
зад в долине дев кричал пилат своим всадникам слова: "руби их!
Руби их! Великан крысобой попался!" Он еще повысил сорванный
командами голос, выкликая слова так, чтобы их слышали в саду:-
преступник! Преступник! Преступник!
А затем понизив, голос, он спросил:
- иешуа га-ноцри, веришь ли ты в каких-нибудь богов?
- Бог один, - ответил иешуа, - в него я верю.
- Так помолись ему! Покрепче помолись! Впрочем, - тут голос
пилата сел, - это не поможет. Жены нет?- Почему-то тоскливо
спросил пилат, не понимая, что с ним происходит.
- Нет, я один.
- Ненавистный город, - вдруг почему-то пробормотал прокура-
тор и передернул плечами, как будто озяб, а руки потер, как бы
обмывая их, - если бы тебя зарезали перед твоим св