Впрочем,
привычные собаки, даже дворняжки, без помощи ружья наловят их довольно.
Старые гуси во время этого болезненного состояния бывают худы, и мясо их
становится сухо и невкусно, а мясо молодых, напротив, очень мягко, и хотя
они еще не жирны, но многие находят их очень вкусными.
Наконец, подросли, выровнялись, поднялись гусята и стали молодыми
гусями; перелиняли, окрепли старые, выводки соединились с выводками,
составились станицы, и начались ночные, или, правильнее сказать, утренние и
вечерние экспедиции для опустошения хлебных полей, на которых поспели не
только ржаные, но и яровые хлеба. За час до заката солнца стаи молодых гусей
поднимаются с воды и под предводительством старых летят в поля. Сначала
облетят большое пространство, высматривая, где им будет удобнее
расположиться подальше от проезжих дорог или работающих в поле людей, какой
хлеб будет посытнее, и, наконец, опускаются на какую-нибудь десятину или
загон. Гуси предпочтительно любят хлеб безосый, как-то: гречу, овес и горох,
но если не из чего выбирать, то едят и всякий. Почти до темной ночи изволят
они продолжать свой долгий ужин; но вот раздается громкое призывное
гоготанье стариков; молодые, которые, жадно глотая сытный корм, разбрелись
во все стороны по хлебам, торопливо собираются в кучу, переваливаясь
передами от тяжести набитых не в меру зобов, перекликаются между собой, и
вся стая с зычным криком тяжело поднимается, летит тихо и низко, всегда по
одному направлению, к тому озеру, или берегу реки, или верховью уединенного
пруда, на котором она обыкновенно ночует. Прилетев на место, гуси шумно
опускаются на воду, распахнув ее грудью на обе стороны, жадно напиваются и
сейчас садятся на ночлег, для чего выбирается берег плоский, ровный, не
заросший ни кустами, ни камышом, чтоб ниоткуда не могла подкрасться к ним
опасность. От нескольких ночевок большой стаи примнется, вытолочется трава
на берегу, а от горячего их помета покраснеет и высохнет. Гуси завертывают
голову под крыло, ложатся, или лучше сказать, опускаются на хлупь и брюхо, и
засыпают. Но старики составляют ночную стражу и не спят поочередно или так
чутко дремлют, что ничто не ускользает от их внимательного слуха. При всяком
шорохе сторожевой гусь тревожно загогочет, и все откликаются, встают,
выправляются, вытягивают шеи и готовы лететь; но шум замолк, сторожевой гусь
гогочет совсем другим голосом, тихо, успокоительно, и вся стая, отвечая ему
такими же звуками, снова усаживается и засыпает. Так бывает не один раз в
ночь, особенно уже в довольно длинные сентябрьские ночи. Если же тревога
была не пустая, если точно человек или зверь приблизится к стае - быстро
поднимаются старики, и стремглав бросаются за ними молодые, оглашая зыбучий
берег и спящие в тумане воды и всю окрестность таким пронзительным, зычным
криком, что можно услышать его за версту и более... И вся эта тревога бывает
иногда от хорька и даже горностая, которые имеют наглость нападать на спящих
гусей. Когда же ночь проходит благополучно, то сторожевой гусь, едва
забелеет заря на востоке, разбудит звонким криком всю стаю, и она снова,
вслед за стариками, полетит уже в знакомое поле и точно тем же порядком
примется за ранний завтрак, какой наблюдала недавно за поздним ужином. Снова
набиваются едва просиженные (* Просиженный зоб уже пуст. Это значит, что
привычные собаки, даже дворняжки, без помощи ружья наловят их довольно.
Старые гуси во время этого болезненного состояния бывают худы, и мясо их
становится сухо и невкусно, а мясо молодых, напротив, очень мягко, и хотя
они еще не жирны, но многие находят их очень вкусными.
Наконец, подросли, выровнялись, поднялись гусята и стали молодыми
гусями; перелиняли, окрепли старые, выводки соединились с выводками,
составились станицы, и начались ночные, или, правильнее сказать, утренние и
вечерние экспедиции для опустошения хлебных полей, на которых поспели не
только ржаные, но и яровые хлеба. За час до заката солнца стаи молодых гусей
поднимаются с воды и под предводительством старых летят в поля. Сначала
облетят большое пространство, высматривая, где им будет удобнее
расположиться подальше от проезжих дорог или работающих в поле людей, какой
хлеб будет посытнее, и, наконец, опускаются на какую-нибудь десятину или
загон. Гуси предпочтительно любят хлеб безосый, как-то: гречу, овес и горох,
но если не из чего выбирать, то едят и всякий. Почти до темной ночи изволят
они продолжать свой долгий ужин; но вот раздается громкое призывное
гоготанье стариков; молодые, которые, жадно глотая сытный корм, разбрелись
во все стороны по хлебам, торопливо собираются в кучу, переваливаясь
передами от тяжести набитых не в меру зобов, перекликаются между собой, и
вся стая с зычным криком тяжело поднимается, летит тихо и низко, всегда по
одному направлению, к тому озеру, или берегу реки, или верховью уединенного
пруда, на котором она обыкновенно ночует. Прилетев на место, гуси шумно
опускаются на воду, распахнув ее грудью на обе стороны, жадно напиваются и
сейчас садятся на ночлег, для чего выбирается берег плоский, ровный, не
заросший ни кустами, ни камышом, чтоб ниоткуда не могла подкрасться к ним
опасность. От нескольких ночевок большой стаи примнется, вытолочется трава
на берегу, а от горячего их помета покраснеет и высохнет. Гуси завертывают
голову под крыло, ложатся, или лучше сказать, опускаются на хлупь и брюхо, и
засыпают. Но старики составляют ночную стражу и не спят поочередно или так
чутко дремлют, что ничто не ускользает от их внимательного слуха. При всяком
шорохе сторожевой гусь тревожно загогочет, и все откликаются, встают,
выправляются, вытягивают шеи и готовы лететь; но шум замолк, сторожевой гусь
гогочет совсем другим голосом, тихо, успокоительно, и вся стая, отвечая ему
такими же звуками, снова усаживается и засыпает. Так бывает не один раз в
ночь, особенно уже в довольно длинные сентябрьские ночи. Если же тревога
была не пустая, если точно человек или зверь приблизится к стае - быстро
поднимаются старики, и стремглав бросаются за ними молодые, оглашая зыбучий
берег и спящие в тумане воды и всю окрестность таким пронзительным, зычным
криком, что можно услышать его за версту и более... И вся эта тревога бывает
иногда от хорька и даже горностая, которые имеют наглость нападать на спящих
гусей. Когда же ночь проходит благополучно, то сторожевой гусь, едва
забелеет заря на востоке, разбудит звонким криком всю стаю, и она снова,
вслед за стариками, полетит уже в знакомое поле и точно тем же порядком
примется за ранний завтрак, какой наблюдала недавно за поздним ужином. Снова
набиваются едва просиженные (* Просиженный зоб уже пуст. Это значит, что