я ему слишком
простою и прозаичною; напротив, пилигримство, хотя бы и с зонтиком, гораздо
более красивым и мстительно-любовным. Но ныне, когда все уже кончилось, я
полагаю, что все это тогда совершилось гораздо проще: во-первых, он побоялся
брать лошадей, потому что Варвара Петровна могла проведать и задержать его
"силой, что наверно и исполнила бы, а он наверно бы подчинился и - прощай
тогда великая идея навеки. Во-вторых, чтобы взять подорожную, надо было по
крайней мере знать куда едешь? Но именно знать об этом и составляло самое
главное страдание его в ту минуту; назвать и назначить место он ни за что не
мог. Ибо решись он на какой-нибудь город, и в миг предприятие его стаде бы в
собственных его глазах и нелепым, и невозможным; он это очень
предчувствовал. Ну что будет он делать в таком именно городе и почему не в
другом? Искать се marchand? Но какого marchand? Тут опять выскакивал этот
второй и уже самый страшный вопрос. В сущности, не было для него ничего
страшнее, чем се marchand, которого он так вдруг сломя голову пустился
отыскивать и которого, уж разумеется, всего более боялся отыскать в самом
деле. Нет, уж лучше просто большая дорога, так просто выйти на нее и пойти,
и ни о чем не думать, пока только можно не думать. Большая дорога - это есть
нечто длинное-длинное, чему не видно конца - точно жизнь человеческая, точно
мечта человеческая. В большой дороге заключается идея; а в подорожной какая
идея? В подорожной конец идеи... Vive la grande route, а там что бог даст.
После внезапного и неожиданного свидания с Лизой, которое я уже описал,
пустился он еще в большем самозабвении далее. Большая дорога проходила в
полуверсте от Скворешников, и - странно - он даже и не приметил сначала, как
вступил на нее. Основательно рассуждать или хоть отчетливо сознавать было
для него в ту минуту невыносимо. Мелкий дождь то переставал, то опять
начинался; но он не замечал и дождя. Не заметил тоже как закинул себе сак за
плечо и как от этого стало ему легче идти. Должно быть, он прошел так версту
или полторы, когда вдруг остановился и осмотрелся. Старая, черная и изрытая
колеями дорога тянулась пред ним бесконечною нитью, усаженная своими
ветлами; направо - голое место, давным-давно сжатые нивы; налево - кусты, а
далее за ними лесок. И вдали - вдали едва приметная линия уходящей вкось
железной дороги и на ней дымок какого-то поезда; но звуков уже не было
слышно. Степан Трофимович немного оробел, но лишь на мгновение. Беспредметно
вздохнул он, поставил свой сак подле ветлы и присел отдохнуть. Делая
движение садясь, он ощутил в себе озноб и закутался в плед; заметив тут же и
дождь, распустил над собою зонтик. Довольно долго сидел он так, изредка
шамкая губами и крепко сжав в руке ручку зонтика. Разные образы лихорадочной
вереницей неслись пред ним, быстро сменяясь его уме. "Lise, Lise, - думал
он, а с нею се Maurice... Странные люди... Но что же это за странный был там
пожар, и про что они говорили, и какие убитые?.. Мне кажется, Stasie еще
ничего не успела узнать и еще ждет меня с кофеем... В карты? Разве я
проигрывал в карты людей? Гм... у нас на Руси, во время так-называемого
крепостного права... Ах боже мой, а Федька?" Он весь встрепенулся в испуге и
осмотрелся кругом: "ну что, если где-нибудь тут за кустом сидит этот Федька;
ведь, говорят, у него где-то тут целая шайка разбойни
простою и прозаичною; напротив, пилигримство, хотя бы и с зонтиком, гораздо
более красивым и мстительно-любовным. Но ныне, когда все уже кончилось, я
полагаю, что все это тогда совершилось гораздо проще: во-первых, он побоялся
брать лошадей, потому что Варвара Петровна могла проведать и задержать его
"силой, что наверно и исполнила бы, а он наверно бы подчинился и - прощай
тогда великая идея навеки. Во-вторых, чтобы взять подорожную, надо было по
крайней мере знать куда едешь? Но именно знать об этом и составляло самое
главное страдание его в ту минуту; назвать и назначить место он ни за что не
мог. Ибо решись он на какой-нибудь город, и в миг предприятие его стаде бы в
собственных его глазах и нелепым, и невозможным; он это очень
предчувствовал. Ну что будет он делать в таком именно городе и почему не в
другом? Искать се marchand? Но какого marchand? Тут опять выскакивал этот
второй и уже самый страшный вопрос. В сущности, не было для него ничего
страшнее, чем се marchand, которого он так вдруг сломя голову пустился
отыскивать и которого, уж разумеется, всего более боялся отыскать в самом
деле. Нет, уж лучше просто большая дорога, так просто выйти на нее и пойти,
и ни о чем не думать, пока только можно не думать. Большая дорога - это есть
нечто длинное-длинное, чему не видно конца - точно жизнь человеческая, точно
мечта человеческая. В большой дороге заключается идея; а в подорожной какая
идея? В подорожной конец идеи... Vive la grande route, а там что бог даст.
После внезапного и неожиданного свидания с Лизой, которое я уже описал,
пустился он еще в большем самозабвении далее. Большая дорога проходила в
полуверсте от Скворешников, и - странно - он даже и не приметил сначала, как
вступил на нее. Основательно рассуждать или хоть отчетливо сознавать было
для него в ту минуту невыносимо. Мелкий дождь то переставал, то опять
начинался; но он не замечал и дождя. Не заметил тоже как закинул себе сак за
плечо и как от этого стало ему легче идти. Должно быть, он прошел так версту
или полторы, когда вдруг остановился и осмотрелся. Старая, черная и изрытая
колеями дорога тянулась пред ним бесконечною нитью, усаженная своими
ветлами; направо - голое место, давным-давно сжатые нивы; налево - кусты, а
далее за ними лесок. И вдали - вдали едва приметная линия уходящей вкось
железной дороги и на ней дымок какого-то поезда; но звуков уже не было
слышно. Степан Трофимович немного оробел, но лишь на мгновение. Беспредметно
вздохнул он, поставил свой сак подле ветлы и присел отдохнуть. Делая
движение садясь, он ощутил в себе озноб и закутался в плед; заметив тут же и
дождь, распустил над собою зонтик. Довольно долго сидел он так, изредка
шамкая губами и крепко сжав в руке ручку зонтика. Разные образы лихорадочной
вереницей неслись пред ним, быстро сменяясь его уме. "Lise, Lise, - думал
он, а с нею се Maurice... Странные люди... Но что же это за странный был там
пожар, и про что они говорили, и какие убитые?.. Мне кажется, Stasie еще
ничего не успела узнать и еще ждет меня с кофеем... В карты? Разве я
проигрывал в карты людей? Гм... у нас на Руси, во время так-называемого
крепостного права... Ах боже мой, а Федька?" Он весь встрепенулся в испуге и
осмотрелся кругом: "ну что, если где-нибудь тут за кустом сидит этот Федька;
ведь, говорят, у него где-то тут целая шайка разбойни