вздохнул Степан
Трофимович и слез с телеги.
Он грустно осмотрелся; странным и ужасно чем-то чуждым показался ему
деревенский вид.
- А полтинник-то, я и забыл! - обратился он к мужику с каким-то не в
меру торопливым жестом; он видимо уже боялся расстаться с ними.
- В комнате рассчитаетесь, пожалуйте, - приглашал мужик.
- Тут хорошо, - ободряла бабенка. Степан Трофимович ступил на шаткое
крылечко. "Да как же это возможно", прошептал он в глубоком и пугливом
недоумении, однако вошел в избу. "Elle l'a voulue", вонзилось что-то в его
сердце, и он опять вдруг забыл обо всем, даже о том, что вошел в избу.
Это была светлая, довольно чистая крестьянская изба в три окна и в две
комнаты; и не то что постоялый двор, а так приезжая изба, в которой по
старой привычке останавливались знакомые проезжие. Степан Трофимович не
конфузясь прошел в передний угол, забыл поздороваться, уселся и задумался.
Между тем чрезвычайно приятное ощущение тепла после трехчасовой сырости на
дороге вдруг разлилось по его телу. Даже самый озноб, коротко и отрывисто
забегавший по спине его, как это всегда бывает в лихорадке с особенно
нервными людьми, при внезапном переходе с холода в тепло, стал ему вдруг
как-то странно приятен. Он поднял, голову, и сладостный запах горячих
блинов, над которыми старалась у печки хозяйка, защекотал его обоняние.
Улыбаясь ребячьею улыбкой, он потянулся к хозяйке и вдруг залепетал:
- Это что ж? Это блины? Mais... c'est charmant.
- Не пожелаете ли, господин, - тотчас же и вежливо предложила хозяйка.
- Пожелаю, именно пожелаю, и... я бы вас попросил еще чаю, - оживился
Степан Трофимович.
- Самоварчик поставить? Это с большим нашим удовольствием.
На большой тарелке с крупными синими узорами явились блины - известные
крестьянские, тонкие, полупшеничные, облитые горячим свежим маслом,
вкуснейшие блины. Степан Трофимович с наслаждением попробовал.
- Как жирно и как это вкусно! И если бы только возможно un doigt d'eau
de vie.
- Уж не водочки ли господин пожелали?
- Именно, именно, немножко, un tout petit rien.
- На пять копеек, значит?
- На пять - на пять - на пять - на пять, un tout petit rien, - с
блаженною улыбочкой поддакивал Степан Трофимович.
Попросите простолюдина что-нибудь для вас сделать, и он вам, если может
и хочет, услужит старательно и радушно; но попросите его сходить за водочкой
- и обыкновенное спокойное радушие переходит вдруг в какую-то торопливую,
радостную услужливость, почти в родственную о вас заботливость. Идущий за
водкой, - хотя будете пить только вы, а не он, и он знает это заранее, - все
равно ощущает как бы некоторую часть вашего будущего удовлетворения... Не
больше как через три-четыре минуты (кабак был в двух шагах) очутилась пред
Степаном Трофимовичем на столе косушка и большая зеленоватая рюмка.
- И это все мне! - удивился он чрезвычайно. - У меня всегда была водка,
но я никогда не знал, что так много на пять копеек.
Он налил рюмку, встал и с некоторою торжественностью перешел через
комнату в другой угол, где поместилась его спутница на мешке, чернобровая
бабенка, так надоедавшая ему дорогой расспросами. Бабенка законфузилась и
стала было отнекиваться, но, высказав все предписанное приличием, подконец
встала, выпила учтиво, в три хлебка, как пьют женщины, и, изобразив
Трофимович и слез с телеги.
Он грустно осмотрелся; странным и ужасно чем-то чуждым показался ему
деревенский вид.
- А полтинник-то, я и забыл! - обратился он к мужику с каким-то не в
меру торопливым жестом; он видимо уже боялся расстаться с ними.
- В комнате рассчитаетесь, пожалуйте, - приглашал мужик.
- Тут хорошо, - ободряла бабенка. Степан Трофимович ступил на шаткое
крылечко. "Да как же это возможно", прошептал он в глубоком и пугливом
недоумении, однако вошел в избу. "Elle l'a voulue", вонзилось что-то в его
сердце, и он опять вдруг забыл обо всем, даже о том, что вошел в избу.
Это была светлая, довольно чистая крестьянская изба в три окна и в две
комнаты; и не то что постоялый двор, а так приезжая изба, в которой по
старой привычке останавливались знакомые проезжие. Степан Трофимович не
конфузясь прошел в передний угол, забыл поздороваться, уселся и задумался.
Между тем чрезвычайно приятное ощущение тепла после трехчасовой сырости на
дороге вдруг разлилось по его телу. Даже самый озноб, коротко и отрывисто
забегавший по спине его, как это всегда бывает в лихорадке с особенно
нервными людьми, при внезапном переходе с холода в тепло, стал ему вдруг
как-то странно приятен. Он поднял, голову, и сладостный запах горячих
блинов, над которыми старалась у печки хозяйка, защекотал его обоняние.
Улыбаясь ребячьею улыбкой, он потянулся к хозяйке и вдруг залепетал:
- Это что ж? Это блины? Mais... c'est charmant.
- Не пожелаете ли, господин, - тотчас же и вежливо предложила хозяйка.
- Пожелаю, именно пожелаю, и... я бы вас попросил еще чаю, - оживился
Степан Трофимович.
- Самоварчик поставить? Это с большим нашим удовольствием.
На большой тарелке с крупными синими узорами явились блины - известные
крестьянские, тонкие, полупшеничные, облитые горячим свежим маслом,
вкуснейшие блины. Степан Трофимович с наслаждением попробовал.
- Как жирно и как это вкусно! И если бы только возможно un doigt d'eau
de vie.
- Уж не водочки ли господин пожелали?
- Именно, именно, немножко, un tout petit rien.
- На пять копеек, значит?
- На пять - на пять - на пять - на пять, un tout petit rien, - с
блаженною улыбочкой поддакивал Степан Трофимович.
Попросите простолюдина что-нибудь для вас сделать, и он вам, если может
и хочет, услужит старательно и радушно; но попросите его сходить за водочкой
- и обыкновенное спокойное радушие переходит вдруг в какую-то торопливую,
радостную услужливость, почти в родственную о вас заботливость. Идущий за
водкой, - хотя будете пить только вы, а не он, и он знает это заранее, - все
равно ощущает как бы некоторую часть вашего будущего удовлетворения... Не
больше как через три-четыре минуты (кабак был в двух шагах) очутилась пред
Степаном Трофимовичем на столе косушка и большая зеленоватая рюмка.
- И это все мне! - удивился он чрезвычайно. - У меня всегда была водка,
но я никогда не знал, что так много на пять копеек.
Он налил рюмку, встал и с некоторою торжественностью перешел через
комнату в другой угол, где поместилась его спутница на мешке, чернобровая
бабенка, так надоедавшая ему дорогой расспросами. Бабенка законфузилась и
стала было отнекиваться, но, высказав все предписанное приличием, подконец
встала, выпила учтиво, в три хлебка, как пьют женщины, и, изобразив