ому Филипповых и выходило, а они-то ничего не
видали, а они-то все проглядели, - это уж их совсем закружит! Про наших и в
голову не войдет; Шатов да Кириллов, да Федька, да Лебядкин; и зачем они
убили друг друга, - вот еще им вопросик. Э, чорт, да выстрела-то не
слышно!.." Он хоть и читал, и любовался редакцией, но каждый миг с
мучительным беспокойством прислушивался и - вдруг озлился. Тревожно взглянул
он на часы; было поздненько; и минут десять как тот ушел... Схватив свечку,
он направился к дверям комнаты, в которой затворился Кириллов. У самых
дверей ему как раз пришло в голову, что вот и свечка на исходе и минут через
двадцать совсем догорит, а другой нет. Он взялся за замок и осторожно
прислушался: не слышно было ни малейшего звука; он вдруг отпер дверь и
приподнял свечу: что-то заревело и бросилось к нему. Изо всей силы
прихлопнул он дверь и опять налег на нее, но уже все утихло - опять мертвая
тишина.
Долго стоял он в нерешимости со свечей в руке. В ту секунду, как
отворял, он очень мало мог разглядеть, но однако мелькнуло лицо Кириллова,
стоявшего в глубине комнаты у окна, и зверская ярость, с которою тот вдруг к
нему кинулся. Петр Степанович вздрогнул, быстро поставил свечку на стол,
приготовил револьвер и отскочил на цыпочках в противоположный угол, так что
если бы Кириллов отворил дверь и устремился с револьвером к столу, он успел
бы еще прицелиться и спустить курок раньше Кириллова.
В самоубийство Петр Степанович уже совсем теперь не верил! "Стоял среди
комнаты и думал" проходило, как вихрь, в уме Петра Степановича. "К тому же
темная, страшная комната... Он заревел и бросился - тут две возможности: или
я помешал ему в ту самую секунду, как он спускал курок, или... или он стоял
и обдумывал, как бы меня убить. Да, это так, он обдумывал... Он знает, что я
не уйду не убив его, если сам он струсит, - значит, ему надо убить меня
прежде, чтобы я не убил его... И опять, опять там тишина! Страшно даже:
вдруг отворит дверь... Свинство в том, что он в бога верует, пуще чем поп...
Низа что не застрелится!.. Этих, которые "своим умом дошли", много теперь
развелось. Сволочь! фу чорт, свечка, свечка! Догорит через четверть часа
непременно... Надо кончить; во что бы ни стало надо кончить... Что ж, убить
теперь можно... С этою бумагой никак не подумают, что я убил. Его можно так
сложить и приладить на полу с разряженным револьвером в руке, что непременно
подумают, что он сам... Ах чорт, как же убить? Я отворю, а он опять бросится
и выстрелит прежде меня. Э, чорт, разумеется, промахнется!" Так мучился он,
трепеща пред неизбежностью замысла и от своей нерешительности. Наконец взял
свечу и опять подошел к дверям, приподняв и приготовив револьвер; левою же
рукой, в которой держал свечу, налег на ручку замка. Но вышло неловко: ручка
щелкнула, произошел звук и скрип. "Прямо выстрелит!" - мелькнуло у Петра
Степановича. Изо всей силы толкнул он ногой дверь, поднял свечу и выставил
револьвер; но ни выстрела, ни крика... В комнате никого не было.
Он вздрогнул. Комната была непроходная, глухая, и убежать было некуда.
Он поднял еще больше свечу и вгляделся внимательно: ровно никого. В
полголоса он окликнул Кириллова, потом в другой раз громче; никто не
откликнулся.
"Неужто в окно убежал?" В самом деле, в одном окне отворена была
форточка. "Нелепость, не м
видали, а они-то все проглядели, - это уж их совсем закружит! Про наших и в
голову не войдет; Шатов да Кириллов, да Федька, да Лебядкин; и зачем они
убили друг друга, - вот еще им вопросик. Э, чорт, да выстрела-то не
слышно!.." Он хоть и читал, и любовался редакцией, но каждый миг с
мучительным беспокойством прислушивался и - вдруг озлился. Тревожно взглянул
он на часы; было поздненько; и минут десять как тот ушел... Схватив свечку,
он направился к дверям комнаты, в которой затворился Кириллов. У самых
дверей ему как раз пришло в голову, что вот и свечка на исходе и минут через
двадцать совсем догорит, а другой нет. Он взялся за замок и осторожно
прислушался: не слышно было ни малейшего звука; он вдруг отпер дверь и
приподнял свечу: что-то заревело и бросилось к нему. Изо всей силы
прихлопнул он дверь и опять налег на нее, но уже все утихло - опять мертвая
тишина.
Долго стоял он в нерешимости со свечей в руке. В ту секунду, как
отворял, он очень мало мог разглядеть, но однако мелькнуло лицо Кириллова,
стоявшего в глубине комнаты у окна, и зверская ярость, с которою тот вдруг к
нему кинулся. Петр Степанович вздрогнул, быстро поставил свечку на стол,
приготовил револьвер и отскочил на цыпочках в противоположный угол, так что
если бы Кириллов отворил дверь и устремился с револьвером к столу, он успел
бы еще прицелиться и спустить курок раньше Кириллова.
В самоубийство Петр Степанович уже совсем теперь не верил! "Стоял среди
комнаты и думал" проходило, как вихрь, в уме Петра Степановича. "К тому же
темная, страшная комната... Он заревел и бросился - тут две возможности: или
я помешал ему в ту самую секунду, как он спускал курок, или... или он стоял
и обдумывал, как бы меня убить. Да, это так, он обдумывал... Он знает, что я
не уйду не убив его, если сам он струсит, - значит, ему надо убить меня
прежде, чтобы я не убил его... И опять, опять там тишина! Страшно даже:
вдруг отворит дверь... Свинство в том, что он в бога верует, пуще чем поп...
Низа что не застрелится!.. Этих, которые "своим умом дошли", много теперь
развелось. Сволочь! фу чорт, свечка, свечка! Догорит через четверть часа
непременно... Надо кончить; во что бы ни стало надо кончить... Что ж, убить
теперь можно... С этою бумагой никак не подумают, что я убил. Его можно так
сложить и приладить на полу с разряженным револьвером в руке, что непременно
подумают, что он сам... Ах чорт, как же убить? Я отворю, а он опять бросится
и выстрелит прежде меня. Э, чорт, разумеется, промахнется!" Так мучился он,
трепеща пред неизбежностью замысла и от своей нерешительности. Наконец взял
свечу и опять подошел к дверям, приподняв и приготовив револьвер; левою же
рукой, в которой держал свечу, налег на ручку замка. Но вышло неловко: ручка
щелкнула, произошел звук и скрип. "Прямо выстрелит!" - мелькнуло у Петра
Степановича. Изо всей силы толкнул он ногой дверь, поднял свечу и выставил
револьвер; но ни выстрела, ни крика... В комнате никого не было.
Он вздрогнул. Комната была непроходная, глухая, и убежать было некуда.
Он поднял еще больше свечу и вгляделся внимательно: ровно никого. В
полголоса он окликнул Кириллова, потом в другой раз громче; никто не
откликнулся.
"Неужто в окно убежал?" В самом деле, в одном окне отворена была
форточка. "Нелепость, не м