у-то еще больше прежнего. Потому,
может быть, что Кириллов, которому через час какой-нибудь предстояло умереть
(все-таки Петр Степанович это имел в виду), казался ему чем-то в роде уже
получеловека, чем-то таким, что ему уже никак нельзя было позволить
высокомерия.
- Вы, кажется, хвастаетесь предо мной, что застрелитесь?
- Я всегда был удивлен, что все остаются в живых, - не слыхал его
замечания Кириллов.
- Гм, положим, это идея, но...
- Обезьяна, ты поддакиваешь, чтобы меня покорить. Молчи, ты не поймешь
ничего. Если нет бога, то я бог.
- Вот я никогда не мог понять у вас этого пункта: почему вы-то бог?
- Если бог есть, то вся воля его, и из воли его я не могу. Если нет, то
вся воля моя, и я обязан заявить своеволие.
- Своеволие? А почему обязаны?
- Потому что вся воля стала моя. Неужели никто на всей планете, кончив
бога и уверовав в своеволие, не осмелится заявить своеволие, в самом полном
пункте? Это так как бедный получил наследство и испугался, и не смеет
подойти к мешку, почитая себя малосильным владеть. Я хочу заявить своеволие.
Пусть один, но сделаю.
- И делайте.
- Я обязан себя застрелить, потому что самый полный пункт моего
своеволия - это убить себя самому.
- Да ведь не один же вы себя убиваете; много самоубийц.
- С причиною. Но безо всякой причины, а только для своеволия - один я.
"Не застрелится", мелькнуло опять у Петра Степановича.
- Знаете что, - заметил он раздражительно, - я бы на вашем месте, чтобы
показать своеволие, убил кого-нибудь другого, а не себя. Полезным могли бы
стать. Я укажу кого, если не испугаетесь. Тогда пожалуй и не стреляйтесь
сегодня. Можно сговориться.
- Убить другого будет самым низким пунктом моего своеволия, и в этом
весь ты. Я не ты: я хочу высший пункт и себя убью.
"Своим умом дошел", злобно проворчал Петр Степанович.
- Я обязан неверие заявить, - шагал по комнате Кириллов. - Для меня нет
выше идеи, что бога нет. За меня человеческая история. Человек только и
делал, что выдумывал бога, чтобы жить не убивая себя; в этом вся всемирная
история до сих пор. Я один во всемирной истории не захотел первый раз
выдумывать бога. Пусть узнают раз навсегда.
"Не застрелится", тревожился Петр Степанович.
- Кому узнавать-то? - поджигал он. - Тут я да вы; Липутину что ли?
- Всем узнавать; все узнают. Ничего нет тайного, что бы не сделалось
явным. Вот он сказал.
И он с лихорадочным восторгом указал на образ Спасителя, пред которым
горела лампада. Петр Степанович совсем озлился.
- В него-то, стало быть, все еще веруете и лампадку зажгли; уж не на
"всякий ли случай"?
Тот промолчал.
- Знаете что, по-моему, вы веруете пожалуй еще больше попа.
- В кого? В Него? Слушай, - остановился Кириллов, неподвижным,
исступленным взглядом смотря пред собой. - Слушай большую идею: был на земле
один день, и в средине земли стояли три креста. Один на кресте до того
веровал, что сказал другому: "будешь сегодня со мною в раю". Кончился день,
оба померли, пошли и не нашли ни рая, ни воскресения. Не оправдывалось
сказанное. Слушай: этот человек был высший на всей земле, составлял то, для
чего ей жить. Вся планета, со всем, что на ней, без этого человека - одно
сумасшествие. Не было ни прежде, ни после ему такого же, и никогда, даже до
чуда. В том и чудо, что не
может быть, что Кириллов, которому через час какой-нибудь предстояло умереть
(все-таки Петр Степанович это имел в виду), казался ему чем-то в роде уже
получеловека, чем-то таким, что ему уже никак нельзя было позволить
высокомерия.
- Вы, кажется, хвастаетесь предо мной, что застрелитесь?
- Я всегда был удивлен, что все остаются в живых, - не слыхал его
замечания Кириллов.
- Гм, положим, это идея, но...
- Обезьяна, ты поддакиваешь, чтобы меня покорить. Молчи, ты не поймешь
ничего. Если нет бога, то я бог.
- Вот я никогда не мог понять у вас этого пункта: почему вы-то бог?
- Если бог есть, то вся воля его, и из воли его я не могу. Если нет, то
вся воля моя, и я обязан заявить своеволие.
- Своеволие? А почему обязаны?
- Потому что вся воля стала моя. Неужели никто на всей планете, кончив
бога и уверовав в своеволие, не осмелится заявить своеволие, в самом полном
пункте? Это так как бедный получил наследство и испугался, и не смеет
подойти к мешку, почитая себя малосильным владеть. Я хочу заявить своеволие.
Пусть один, но сделаю.
- И делайте.
- Я обязан себя застрелить, потому что самый полный пункт моего
своеволия - это убить себя самому.
- Да ведь не один же вы себя убиваете; много самоубийц.
- С причиною. Но безо всякой причины, а только для своеволия - один я.
"Не застрелится", мелькнуло опять у Петра Степановича.
- Знаете что, - заметил он раздражительно, - я бы на вашем месте, чтобы
показать своеволие, убил кого-нибудь другого, а не себя. Полезным могли бы
стать. Я укажу кого, если не испугаетесь. Тогда пожалуй и не стреляйтесь
сегодня. Можно сговориться.
- Убить другого будет самым низким пунктом моего своеволия, и в этом
весь ты. Я не ты: я хочу высший пункт и себя убью.
"Своим умом дошел", злобно проворчал Петр Степанович.
- Я обязан неверие заявить, - шагал по комнате Кириллов. - Для меня нет
выше идеи, что бога нет. За меня человеческая история. Человек только и
делал, что выдумывал бога, чтобы жить не убивая себя; в этом вся всемирная
история до сих пор. Я один во всемирной истории не захотел первый раз
выдумывать бога. Пусть узнают раз навсегда.
"Не застрелится", тревожился Петр Степанович.
- Кому узнавать-то? - поджигал он. - Тут я да вы; Липутину что ли?
- Всем узнавать; все узнают. Ничего нет тайного, что бы не сделалось
явным. Вот он сказал.
И он с лихорадочным восторгом указал на образ Спасителя, пред которым
горела лампада. Петр Степанович совсем озлился.
- В него-то, стало быть, все еще веруете и лампадку зажгли; уж не на
"всякий ли случай"?
Тот промолчал.
- Знаете что, по-моему, вы веруете пожалуй еще больше попа.
- В кого? В Него? Слушай, - остановился Кириллов, неподвижным,
исступленным взглядом смотря пред собой. - Слушай большую идею: был на земле
один день, и в средине земли стояли три креста. Один на кресте до того
веровал, что сказал другому: "будешь сегодня со мною в раю". Кончился день,
оба померли, пошли и не нашли ни рая, ни воскресения. Не оправдывалось
сказанное. Слушай: этот человек был высший на всей земле, составлял то, для
чего ей жить. Вся планета, со всем, что на ней, без этого человека - одно
сумасшествие. Не было ни прежде, ни после ему такого же, и никогда, даже до
чуда. В том и чудо, что не