очти молча, в нарочном
порядке. Потом утверждали, что эти семьдесят были выборные от всех
фабричных, которых было у Шпигулиных до девятисот, с тем, чтоб идти к
губернатору и, за отсутствием хозяев, искать у него управы на хозяйского
управляющего, который, закрывая фабрику и отпуская рабочих, нагло обсчитал
их всех - факт не подверженный теперь никакому сомнению. Другие до сих пор у
нас отвергают выбор, утверждая, что семидесяти человек слишком было бы много
для выборных, а что просто эта толпа состояла из наиболее обиженных и
приходили они просить лишь сами за себя, так что общего фабричного "бунта",
о котором потом так прогремели, совсем никакого не было. Третьи с азартом
уверяют, что семьдесят эти человек были не простые бунтовщики, а решительно
политические, то-есть, будучи из самых буйных, были возбуждены сверх того не
иначе как подметными грамотами. Одним словом, было ли тут чье влияние или
подговор - до сих пор в точности неизвестно. Мое же личное мнение, это - что
подметных грамот рабочие совсем не читали, а если б и прочли, так не поняли
бы из них ни слова, уже по тому одному, что пишущие их, при всей
обнаженности их стиля, пишут крайне неясно. Но так как фабричным приходилось
в самом деле туго, а полиция, к которой они обращались, не хотела войти в их
обиду, - то что же естественнее было их мысли идти скопом к "самому
генералу", если можно, то даже с бумагой на голове, выстроиться чинно пред
его крыльцом и, только что он покажется, броситься всем на колени и возопить
как бы к самому провидению? По-моему, тут не надо ни бунта, ни даже
выборных, ибо это средство старое, историческое; русский народ искони любил
разговор с "самим генералом", собственно из одного уж удовольствия и даже
чем бы сей разговор ни оканчивался.
И потому я совершенно убежден, что хотя Петр Степанович, Липутин, может
и еще кто-нибудь, даже пожалуй и Федька и шмыгали предварительно между
фабричными (так как на это обстоятельство действительно существуют довольно
твердые указания) и говорили с ними, но наверно не более как с двумя, с
тремя, ну с пятью, лишь для пробы, и что из этого разговора ничего не вышло.
Что же касается до бунта, то если и поняли что-нибудь из их пропаганды
фабричные, то наверно тотчас же перестали и слушать, как о деле глупом и
вовсе не подходящем. Другое дело Федька: этому, кажется, посчастливилось
более, чем Петру Степановичу. В последовавшем три дня спустя городском
пожаре, как несомненно теперь обнаружилось, действительно вместе с Федькой
участвовали двое фабричных, и потом, спустя месяц, схвачены были еще трое
бывших фабричных в уезде, тоже с поджогом и грабежом. Но если Федька и успел
их переманить к прямой, непосредственной деятельности, то опять-таки
единственно сих пятерых, ибо о других ничего не слышно было подобного.
Как бы там ни было, но рабочие пришли наконец всею толпой на площадку
пред губернаторским домом и выстроились чинно и молча. Затем разинули рты на
крыльцо и начали ждать. Говорили мне, что они будто бы, едва стали, тотчас
же и сняли шапки, то-есть, может, за полчаса до появления хозяина губернии,
которого, как нарочно, не случилось в ту минуту дома. Полиция тотчас же
показалась, сначала в отдельных явлениях, а потом и в возможном комплекте;
начали, разумеется, грозно, повелевая разойтись. Но рабочие стали в упор,
как стадо
порядке. Потом утверждали, что эти семьдесят были выборные от всех
фабричных, которых было у Шпигулиных до девятисот, с тем, чтоб идти к
губернатору и, за отсутствием хозяев, искать у него управы на хозяйского
управляющего, который, закрывая фабрику и отпуская рабочих, нагло обсчитал
их всех - факт не подверженный теперь никакому сомнению. Другие до сих пор у
нас отвергают выбор, утверждая, что семидесяти человек слишком было бы много
для выборных, а что просто эта толпа состояла из наиболее обиженных и
приходили они просить лишь сами за себя, так что общего фабричного "бунта",
о котором потом так прогремели, совсем никакого не было. Третьи с азартом
уверяют, что семьдесят эти человек были не простые бунтовщики, а решительно
политические, то-есть, будучи из самых буйных, были возбуждены сверх того не
иначе как подметными грамотами. Одним словом, было ли тут чье влияние или
подговор - до сих пор в точности неизвестно. Мое же личное мнение, это - что
подметных грамот рабочие совсем не читали, а если б и прочли, так не поняли
бы из них ни слова, уже по тому одному, что пишущие их, при всей
обнаженности их стиля, пишут крайне неясно. Но так как фабричным приходилось
в самом деле туго, а полиция, к которой они обращались, не хотела войти в их
обиду, - то что же естественнее было их мысли идти скопом к "самому
генералу", если можно, то даже с бумагой на голове, выстроиться чинно пред
его крыльцом и, только что он покажется, броситься всем на колени и возопить
как бы к самому провидению? По-моему, тут не надо ни бунта, ни даже
выборных, ибо это средство старое, историческое; русский народ искони любил
разговор с "самим генералом", собственно из одного уж удовольствия и даже
чем бы сей разговор ни оканчивался.
И потому я совершенно убежден, что хотя Петр Степанович, Липутин, может
и еще кто-нибудь, даже пожалуй и Федька и шмыгали предварительно между
фабричными (так как на это обстоятельство действительно существуют довольно
твердые указания) и говорили с ними, но наверно не более как с двумя, с
тремя, ну с пятью, лишь для пробы, и что из этого разговора ничего не вышло.
Что же касается до бунта, то если и поняли что-нибудь из их пропаганды
фабричные, то наверно тотчас же перестали и слушать, как о деле глупом и
вовсе не подходящем. Другое дело Федька: этому, кажется, посчастливилось
более, чем Петру Степановичу. В последовавшем три дня спустя городском
пожаре, как несомненно теперь обнаружилось, действительно вместе с Федькой
участвовали двое фабричных, и потом, спустя месяц, схвачены были еще трое
бывших фабричных в уезде, тоже с поджогом и грабежом. Но если Федька и успел
их переманить к прямой, непосредственной деятельности, то опять-таки
единственно сих пятерых, ибо о других ничего не слышно было подобного.
Как бы там ни было, но рабочие пришли наконец всею толпой на площадку
пред губернаторским домом и выстроились чинно и молча. Затем разинули рты на
крыльцо и начали ждать. Говорили мне, что они будто бы, едва стали, тотчас
же и сняли шапки, то-есть, может, за полчаса до появления хозяина губернии,
которого, как нарочно, не случилось в ту минуту дома. Полиция тотчас же
показалась, сначала в отдельных явлениях, а потом и в возможном комплекте;
начали, разумеется, грозно, повелевая разойтись. Но рабочие стали в упор,
как стадо