нтра власти, сударыня, но я того
не позволю, не позволю!! В службе, как и в супружестве, один центр, а два
невозможны... Чем отплатили вы мне? - восклицал он далее; - наше супружество
состояло лишь в том, что вы все время, ежечасно, доказывали мне, что я
ничтожен, глуп и даже подл, а я все время, ежечасно и унизительно, принужден
был доказывать вам, что я не ничтожен, совсем не глуп и поражаю всех своим
благородством, ну не унизительно ли это с обеих сторон?" Тут он начал скоро
и часто топотать по ковру обеими ногами, так что Юлия Михайловна принуждена
была приподняться с суровым достоинством. Он быстро стих, но зато перешел в
чувствительность и начал рыдать (да, рыдать), ударяя себя в грудь, почти
целые пять минут, все более и более вне себя от глубочайшего молчания Юлии
Михайловны. Наконец окончательно дал маху и проговорился, что ревнует ее к
Петру Степановичу. Догадавшись, что сглупил свыше меры - рассвирепел до
ярости и закричал, что "не позволит отвергать бога"; что он разгонит ее
"беспардонный салон без веры", что градоначальник даже обязан верить в бога,
"а, стало быть, и жена его"; что молодых людей он не потерпит; что "вам,
вам, сударыня, следовало бы из собственного достоинства позаботиться о муже
и стоять за его ум, даже если б он был и с плохими способностями (а я вовсе
не с плохими способностями!), а между тем вы-то и есть причина, что все меня
здесь презирают, вы-то их всех и настроили!.." Он кричал, что женский вопрос
уничтожит, что душок этот выкурит, что нелепый праздник по подписке для
гувернанток (чорт их дери!) он завтра же запретит и разгонит; что первую
встретившуюся гувернантку он завтра же утром выгонит из губернии "с
казаком-с!" Нарочно, нарочно! - привзвизгивал он. "Знаете ли, знаете ли, -
кричал он, - что на фабрике подговаривают людей ваши негодяи и что мне это
известно? Знаете ли, что разбрасывают нарочно прокламации, на-роч-но-с!
Знаете ли, что мне известны имена четырех негодяев и что я схожу с ума,
схожу окончательно, окончательно!!!.." Но тут Юлия Михайловна вдруг прервала
молчание и строго объявила, что она давно сама знает о преступных замыслах и
что все это глупость, что он слишком серьезно принял, и что касается до
шалунов, то она не только тех четверых знает, но и всех (она солгала); но
что от этого совсем не намерена сходить с ума, а напротив еще более верует в
свой ум и надеется все привести к гармоническому окончанию: - ободрить
молодежь, образумить ее, вдруг и неожиданно доказать им, что их замыслы
известны, и затем указать им на новые цели для разумной и более светлой
деятельности. О, что сталось в ту минуту с Андреем Антоновичем! Узнав, что
Петр Степанович опять надул его и так грубо над ним насмеялся, что ей он
открыл гораздо больше и прежде, чем ему, и что наконец может быть сам-то
Петр Степанович и есть главный зачинщик всех преступных замыслов, - он
пришел в исступление: "Знай, бестолковая, но ядовитая женщина, - воскликнул
он, разом порывая все цепи, - знай, что я недостойного твоего любовника
сейчас же арестую, закую в кандалы и препровожу в равелин или - или выпрыгну
сам сейчас в твоих глазах из окошка!" На эту тираду Юлия Михайловна,
позеленев от злобы, разразилась немедленно хохотом, долгим, звонким, с
переливами и перекатами, точь-в-точь как на французском театре, когда
парижская актриса, выписанная за
не позволю, не позволю!! В службе, как и в супружестве, один центр, а два
невозможны... Чем отплатили вы мне? - восклицал он далее; - наше супружество
состояло лишь в том, что вы все время, ежечасно, доказывали мне, что я
ничтожен, глуп и даже подл, а я все время, ежечасно и унизительно, принужден
был доказывать вам, что я не ничтожен, совсем не глуп и поражаю всех своим
благородством, ну не унизительно ли это с обеих сторон?" Тут он начал скоро
и часто топотать по ковру обеими ногами, так что Юлия Михайловна принуждена
была приподняться с суровым достоинством. Он быстро стих, но зато перешел в
чувствительность и начал рыдать (да, рыдать), ударяя себя в грудь, почти
целые пять минут, все более и более вне себя от глубочайшего молчания Юлии
Михайловны. Наконец окончательно дал маху и проговорился, что ревнует ее к
Петру Степановичу. Догадавшись, что сглупил свыше меры - рассвирепел до
ярости и закричал, что "не позволит отвергать бога"; что он разгонит ее
"беспардонный салон без веры", что градоначальник даже обязан верить в бога,
"а, стало быть, и жена его"; что молодых людей он не потерпит; что "вам,
вам, сударыня, следовало бы из собственного достоинства позаботиться о муже
и стоять за его ум, даже если б он был и с плохими способностями (а я вовсе
не с плохими способностями!), а между тем вы-то и есть причина, что все меня
здесь презирают, вы-то их всех и настроили!.." Он кричал, что женский вопрос
уничтожит, что душок этот выкурит, что нелепый праздник по подписке для
гувернанток (чорт их дери!) он завтра же запретит и разгонит; что первую
встретившуюся гувернантку он завтра же утром выгонит из губернии "с
казаком-с!" Нарочно, нарочно! - привзвизгивал он. "Знаете ли, знаете ли, -
кричал он, - что на фабрике подговаривают людей ваши негодяи и что мне это
известно? Знаете ли, что разбрасывают нарочно прокламации, на-роч-но-с!
Знаете ли, что мне известны имена четырех негодяев и что я схожу с ума,
схожу окончательно, окончательно!!!.." Но тут Юлия Михайловна вдруг прервала
молчание и строго объявила, что она давно сама знает о преступных замыслах и
что все это глупость, что он слишком серьезно принял, и что касается до
шалунов, то она не только тех четверых знает, но и всех (она солгала); но
что от этого совсем не намерена сходить с ума, а напротив еще более верует в
свой ум и надеется все привести к гармоническому окончанию: - ободрить
молодежь, образумить ее, вдруг и неожиданно доказать им, что их замыслы
известны, и затем указать им на новые цели для разумной и более светлой
деятельности. О, что сталось в ту минуту с Андреем Антоновичем! Узнав, что
Петр Степанович опять надул его и так грубо над ним насмеялся, что ей он
открыл гораздо больше и прежде, чем ему, и что наконец может быть сам-то
Петр Степанович и есть главный зачинщик всех преступных замыслов, - он
пришел в исступление: "Знай, бестолковая, но ядовитая женщина, - воскликнул
он, разом порывая все цепи, - знай, что я недостойного твоего любовника
сейчас же арестую, закую в кандалы и препровожу в равелин или - или выпрыгну
сам сейчас в твоих глазах из окошка!" На эту тираду Юлия Михайловна,
позеленев от злобы, разразилась немедленно хохотом, долгим, звонким, с
переливами и перекатами, точь-в-точь как на французском театре, когда
парижская актриса, выписанная за