баранов, дошедшее до забора, и отвечали лаконически, что они к
"самому енералу"; видна была твердая решимость. Неестественные окрики
прекратились; их быстро сменила задумчивость, таинственная
распорядительность шепотом и суровая хлопотливая забота, сморщившая брови
начальства. Полицеймейстер предпочел выждать прибытия самого фон-Лембке. Это
вздор, что он прилетел на тройке во весь опор и еще с дрожек будто бы начал
драться. Он у нас действительно летал и любил летать в своих дрожках с
желтым задком, и по мере того как "до разврата доведенные пристяжные"
сходили все больше и больше с ума, приводя в восторг всех купцов из
Гостиного Ряда, он подымался на дрожках, становился во весь рост,
придерживаясь за нарочно приделанный сбоку ремень и простирая правую руку в
пространство, как на монументах, обозревал таким образом город. Но в
настоящем случае он не дрался, и хотя не мог же он, слетая с дрожек,
обойтись без крепкого словца, но сделал это единственно, чтобы не потерять
популярности. Еще более вздор, что приведены были солдаты со штыками и что
по телеграфу дано было знать куда-то о присылке артиллерии и казаков: это
сказки, которым не верят теперь сами изобретатели. Вздор тоже, что привезены
были пожарные бочки с водой, из которых обливали народ. Просто-за-просто
Илья Ильич крикнул разгорячившись, что ни один у него сух из воды не выйдет;
вероятно из этого и сделали бочки, которые и перешли таким образом в
корреспонденции столичных газет. Самый верный вариант, надо полагать,
состоял в том, что толпу оцепили на первый раз всеми случившимися под рукой
полицейскими, а к Лембке послали нарочного, пристава первой части, который и
полетел на полицмейстерских дрожках по дороге в Скворешники, зная, что туда,
назад тому полчаса, отправился фон-Лембке в своей коляске...
Но признаюсь, для меня все-таки остается нерешенный вопрос: каким
образом пустую, то-есть обыкновенную толпу просителей - правда в семьдесят
человек - так-таки с первого приема, с первого шагу обратили в бунт,
угрожавший потрясением основ? Почему сам Лембке накинулся на эту идею, когда
явился через двадцать минут вслед за нарочным? Я бы так предположил (но
опять-таки личным мнением) - что Илье Ильичу, покумившемуся с управляющим,
было даже выгодно представить фон-Лембке эту толпу в этом свете, и именно
чтоб не доводить его до настоящего разбирательства дела; а надоумил его к
тому сам же Лембке. В последние два дня он имел с ним два таинственных и
экстренных разговора, весьма впрочем сбивчивых, но из которых Илья Ильич
все-таки усмотрел, что начальство крепко уперлось на идее о прокламациях и о
подговоре Шпигулинских кем-то к социальному бунту, и до того уперлось, что
пожалуй само пожалело бы, если бы подговор оказался вздором. "Как-нибудь
отличиться в Петербурге хотят", подумал наш хитрый Илья Ильич, выходя от
фон-Лембке, "ну, что ж, нам и на руку".
Но я убежден, что бедный Андрей Антонович не пожелал бы бунта даже для
собственного отличия. Это был чиновник крайне исполнительный, до самой своей
женитьбы пребывавший в невинности. Да и он ли был виноват, что вместо
невинных казенных дров и столь же невинной Минхен сорокалетняя княжна
вознесла его до себя? Я почти положительно знаю, что вот с этого-то рокового
утра и начались первые явные следы того состояния
"самому енералу"; видна была твердая решимость. Неестественные окрики
прекратились; их быстро сменила задумчивость, таинственная
распорядительность шепотом и суровая хлопотливая забота, сморщившая брови
начальства. Полицеймейстер предпочел выждать прибытия самого фон-Лембке. Это
вздор, что он прилетел на тройке во весь опор и еще с дрожек будто бы начал
драться. Он у нас действительно летал и любил летать в своих дрожках с
желтым задком, и по мере того как "до разврата доведенные пристяжные"
сходили все больше и больше с ума, приводя в восторг всех купцов из
Гостиного Ряда, он подымался на дрожках, становился во весь рост,
придерживаясь за нарочно приделанный сбоку ремень и простирая правую руку в
пространство, как на монументах, обозревал таким образом город. Но в
настоящем случае он не дрался, и хотя не мог же он, слетая с дрожек,
обойтись без крепкого словца, но сделал это единственно, чтобы не потерять
популярности. Еще более вздор, что приведены были солдаты со штыками и что
по телеграфу дано было знать куда-то о присылке артиллерии и казаков: это
сказки, которым не верят теперь сами изобретатели. Вздор тоже, что привезены
были пожарные бочки с водой, из которых обливали народ. Просто-за-просто
Илья Ильич крикнул разгорячившись, что ни один у него сух из воды не выйдет;
вероятно из этого и сделали бочки, которые и перешли таким образом в
корреспонденции столичных газет. Самый верный вариант, надо полагать,
состоял в том, что толпу оцепили на первый раз всеми случившимися под рукой
полицейскими, а к Лембке послали нарочного, пристава первой части, который и
полетел на полицмейстерских дрожках по дороге в Скворешники, зная, что туда,
назад тому полчаса, отправился фон-Лембке в своей коляске...
Но признаюсь, для меня все-таки остается нерешенный вопрос: каким
образом пустую, то-есть обыкновенную толпу просителей - правда в семьдесят
человек - так-таки с первого приема, с первого шагу обратили в бунт,
угрожавший потрясением основ? Почему сам Лембке накинулся на эту идею, когда
явился через двадцать минут вслед за нарочным? Я бы так предположил (но
опять-таки личным мнением) - что Илье Ильичу, покумившемуся с управляющим,
было даже выгодно представить фон-Лембке эту толпу в этом свете, и именно
чтоб не доводить его до настоящего разбирательства дела; а надоумил его к
тому сам же Лембке. В последние два дня он имел с ним два таинственных и
экстренных разговора, весьма впрочем сбивчивых, но из которых Илья Ильич
все-таки усмотрел, что начальство крепко уперлось на идее о прокламациях и о
подговоре Шпигулинских кем-то к социальному бунту, и до того уперлось, что
пожалуй само пожалело бы, если бы подговор оказался вздором. "Как-нибудь
отличиться в Петербурге хотят", подумал наш хитрый Илья Ильич, выходя от
фон-Лембке, "ну, что ж, нам и на руку".
Но я убежден, что бедный Андрей Антонович не пожелал бы бунта даже для
собственного отличия. Это был чиновник крайне исполнительный, до самой своей
женитьбы пребывавший в невинности. Да и он ли был виноват, что вместо
невинных казенных дров и столь же невинной Минхен сорокалетняя княжна
вознесла его до себя? Я почти положительно знаю, что вот с этого-то рокового
утра и начались первые явные следы того состояния