я и жалко, жалко посмотрел мне
пристально в глаза, - cher, я не Сибири боюсь, клянусь вам, о, je vous jure
(даже слезы проступили в глазах его), я другого боюсь...
Я догадался уже по виду его, что он хочет сообщить мне наконец что-то
чрезвычайное, но что до сих пор он, стало быть, удерживался сообщить.
- Я позора боюсь, - прошептал он таинственно.
- Какого позора? да ведь напротив! Поверьте, Степан Трофимович, что все
это сегодня же объяснится и кончится в вашу пользу...
- Вы так уверены, что меня простят?
- Да что такое "простят"! Какие слова! Что вы сделали такого? Уверяю же
вас, что вы ничего не сделали!
- Qu'en savez-vous; вся моя жизнь была... cher... Они все припомнят...
а если ничего и не найдут, так тем хуже, - прибавил он вдруг неожиданно.
- Как тем хуже?
- Хуже.
- Не понимаю.
- Друг мой, друг мой, ну пусть в Сибирь, в Архангельск, лишение прав, -
погибать так погибать! Но... я другого боюсь (опять шепот, испуганный вид и
таинственность).
- Да чего, чего?
- Высекут, - произнес он и с потерянным видом посмотрел на меня.
- Кто вас высечет? Где? Почему? - вскричал я испугавшись, не сходит ли
он с ума.
- Где? Ну, там... где это делается.
- Да где это делается?
- Э, cher, - зашептал он почти на ухо, - под вами вдруг раздвигается
пол, вы опускаетесь до половины... Это всем известно.
- Басни!- вскричал я догадавшись, - старые басни, да неужто вы верили
до сих пор? - Я расхохотался.
- Басни! С чего-нибудь да взялись же эти басни; сеченый не расскажет. Я
десять тысяч раз представлял себе в воображении!
- Да вас-то, вас-то за что? Ведь вы ничего не сделали?
- Тем хуже, увидят, что ничего не сделал, и высекут.
- И вы уверены, что вас затем в Петербург повезут?
- Друг мой, я сказал уже, что мне ничего не жаль, ma carriиre est
finie. С того часа в Скворешниках, как она простилась со мною, мне не жаль
моей жизни... но позор, позор, que dira-t-elle, если узнает?
Он с отчаянием взглянул на меня и, бедный, весь покраснел. Я тоже
опустил глаза.
- Ничего она не узнает, потому что ничего с вами не будет. Я с вами
точно в первый раз в жизни говорю, Степан Трофимович, до того вы меня
удивили в это утро.
- Друг мой, да ведь это не страх. Но пусть даже меня простят, пусть
опять сюда привезут и ничего не сделают - и вот тут-то я и погиб. Elle me
soupзonnera toute sa vie... меня, меня, поэта, мыслителя, человека, которому
она поклонялась двадцать два года!
- Ей и в голову не придет.
- Придет, - прошептал он с глубоким убеждением. - Мы с ней несколько
раз о том говорили в Петербурге, в Великий пост, пред выездом, когда оба
боялись... Elle me soupзonnera toute sa vie... и как разуверить? Выйдет
невероятно. Да и кто здесь в городишке поверит, c'est invraisemblable... Et
puis les femmes... Она обрадуется. Она будет очень огорчена, очень,
искренно, как истинный друг, но втайне - обрадуется... Я дам ей оружие
против меня на всю жизнь. О, погибла моя жизнь! Двадцать лет такого полного
счастия с нею... и вот!
Он закрыл лицо руками.
- Степан Трофимович, не дать ли вам знать сейчас же Варваре Петровне о
происшедшем? - предложил я.
- Боже меня упаси! - вздрогнул он и вскочил с места. - Ни за что,
никогда, после того, что было сказано при прощаньи в Скворешниках,
ни-ког-д
пристально в глаза, - cher, я не Сибири боюсь, клянусь вам, о, je vous jure
(даже слезы проступили в глазах его), я другого боюсь...
Я догадался уже по виду его, что он хочет сообщить мне наконец что-то
чрезвычайное, но что до сих пор он, стало быть, удерживался сообщить.
- Я позора боюсь, - прошептал он таинственно.
- Какого позора? да ведь напротив! Поверьте, Степан Трофимович, что все
это сегодня же объяснится и кончится в вашу пользу...
- Вы так уверены, что меня простят?
- Да что такое "простят"! Какие слова! Что вы сделали такого? Уверяю же
вас, что вы ничего не сделали!
- Qu'en savez-vous; вся моя жизнь была... cher... Они все припомнят...
а если ничего и не найдут, так тем хуже, - прибавил он вдруг неожиданно.
- Как тем хуже?
- Хуже.
- Не понимаю.
- Друг мой, друг мой, ну пусть в Сибирь, в Архангельск, лишение прав, -
погибать так погибать! Но... я другого боюсь (опять шепот, испуганный вид и
таинственность).
- Да чего, чего?
- Высекут, - произнес он и с потерянным видом посмотрел на меня.
- Кто вас высечет? Где? Почему? - вскричал я испугавшись, не сходит ли
он с ума.
- Где? Ну, там... где это делается.
- Да где это делается?
- Э, cher, - зашептал он почти на ухо, - под вами вдруг раздвигается
пол, вы опускаетесь до половины... Это всем известно.
- Басни!- вскричал я догадавшись, - старые басни, да неужто вы верили
до сих пор? - Я расхохотался.
- Басни! С чего-нибудь да взялись же эти басни; сеченый не расскажет. Я
десять тысяч раз представлял себе в воображении!
- Да вас-то, вас-то за что? Ведь вы ничего не сделали?
- Тем хуже, увидят, что ничего не сделал, и высекут.
- И вы уверены, что вас затем в Петербург повезут?
- Друг мой, я сказал уже, что мне ничего не жаль, ma carriиre est
finie. С того часа в Скворешниках, как она простилась со мною, мне не жаль
моей жизни... но позор, позор, que dira-t-elle, если узнает?
Он с отчаянием взглянул на меня и, бедный, весь покраснел. Я тоже
опустил глаза.
- Ничего она не узнает, потому что ничего с вами не будет. Я с вами
точно в первый раз в жизни говорю, Степан Трофимович, до того вы меня
удивили в это утро.
- Друг мой, да ведь это не страх. Но пусть даже меня простят, пусть
опять сюда привезут и ничего не сделают - и вот тут-то я и погиб. Elle me
soupзonnera toute sa vie... меня, меня, поэта, мыслителя, человека, которому
она поклонялась двадцать два года!
- Ей и в голову не придет.
- Придет, - прошептал он с глубоким убеждением. - Мы с ней несколько
раз о том говорили в Петербурге, в Великий пост, пред выездом, когда оба
боялись... Elle me soupзonnera toute sa vie... и как разуверить? Выйдет
невероятно. Да и кто здесь в городишке поверит, c'est invraisemblable... Et
puis les femmes... Она обрадуется. Она будет очень огорчена, очень,
искренно, как истинный друг, но втайне - обрадуется... Я дам ей оружие
против меня на всю жизнь. О, погибла моя жизнь! Двадцать лет такого полного
счастия с нею... и вот!
Он закрыл лицо руками.
- Степан Трофимович, не дать ли вам знать сейчас же Варваре Петровне о
происшедшем? - предложил я.
- Боже меня упаси! - вздрогнул он и вскочил с места. - Ни за что,
никогда, после того, что было сказано при прощаньи в Скворешниках,
ни-ког-д