, которое и привело,
говорят, бедного Андрея Антоновича в то известное особое заведение в
Швейцарии, где он будто бы теперь собирается с новыми силами. Но если только
допустить, что именно с этого утра обнаружились явные факты чего-нибудь, то
возможно по-моему допустить, что и накануне уже могли случиться проявления
подобных же фактов, хотя бы и не так явные. Мне известно, по слухам самым
интимнейшим (ну предположите, что сама Юлия Михайловна впоследствии, и уже
не в торжестве, а почти раскаиваясь, - ибо женщина никогда вполне не
раскается - сообщила мне частичку этой истории) - известно мне, что Андрей
Антонович пришел к своей супруге накануне уже глубокою ночью, в третьем часу
утра, разбудил ее и потребовал выслушать "свой ультиматум". Требование было
до того настойчивое, что она принуждена была встать с своего ложа, в
негодовании и в папильйотках, и, усевшись на кушетке, хотя и с
саркастическим презрением, а все-таки выслушать. Тут только в первый раз
поняла она, как далеко хватил ее Андрей Антонович, и про себя ужаснулась. Ей
бы следовало наконец опомниться и смягчиться, но она скрыла свой ужас и
уперлась еще упорнее прежнего. У нее (как и у всякой, кажется, супруги) была
своя манера с Андреем Антоновичем, уже не однажды испытанная и не раз
доводившая его до исступления. Манера Юлии Михайловны состояла в
презрительном молчании, на час, на два, на сутки, и чуть ли не на трое
суток; - в молчании во что бы то ни стало, что бы он там ни говорил, что бы
ни делал, даже если бы полез в окошко броситься из третьего этажа, - манера
нестерпимая для чувствительного человека! Наказывала ли Юлия Михайловна
своего супруга за его промахи в последние дни и за ревнивую зависть его как
градоначальника к ее административным способностям; негодовала ли на его
критику ее поведения с молодежью и со всем нашим обществом, без понимания ее
тонких и дальновидных политических целей; сердилась ли за тупую и
бессмысленную ревность его к Петру Степановичу; - как бы там ни было, но она
решилась и теперь не смягчаться, даже несмотря на три часа ночи и еще
невиданное ею волнение Андрея Антоновича. Расхаживая вне себя взад и вперед,
и во все стороны, по коврам ее будуара, он изложил ей все, все, правда, безо
всякой связи, но зато все накипевшее, ибо - "перешло за пределы". Он начал с
того, что над ним все смеются и его "водят за нос". "Наплевать на выражение!
- привзвизгнул он тотчас же, подхватив ее улыбку, - пусть "за нос", но ведь
это правда!.." "Нет, сударыня, настала минута; знайте, что теперь не до
смеху и не до приемов женского кокетства. Мы не в будуаре жеманной дамы, а
как бы два отвлеченные существа на воздушном шаре, встретившиеся, чтобы
высказать правду". (Он конечно сбивался и не находил правильных форм для
своих впрочем верных мыслей.) "Это вы, вы, сударыня, вывели меня из прежнего
состояния, я принял это место лишь для вас, для вашего честолюбия... Вы
улыбаетесь саркастически? Не торжествуйте, не торопитесь. Знайте, сударыня,
знайте, что я бы мог, что я бы сумел справиться с этим местом, и не то что с
одним этим местом, а с десятью такими местами, потому что имею способности;
но с вами, сударыня, но при вас - нельзя справиться; ибо я при вас не имею
способностей. Два центра существовать не могут, а вы их устроили два - один
у меня, а другой у себя в будуаре, - два це
говорят, бедного Андрея Антоновича в то известное особое заведение в
Швейцарии, где он будто бы теперь собирается с новыми силами. Но если только
допустить, что именно с этого утра обнаружились явные факты чего-нибудь, то
возможно по-моему допустить, что и накануне уже могли случиться проявления
подобных же фактов, хотя бы и не так явные. Мне известно, по слухам самым
интимнейшим (ну предположите, что сама Юлия Михайловна впоследствии, и уже
не в торжестве, а почти раскаиваясь, - ибо женщина никогда вполне не
раскается - сообщила мне частичку этой истории) - известно мне, что Андрей
Антонович пришел к своей супруге накануне уже глубокою ночью, в третьем часу
утра, разбудил ее и потребовал выслушать "свой ультиматум". Требование было
до того настойчивое, что она принуждена была встать с своего ложа, в
негодовании и в папильйотках, и, усевшись на кушетке, хотя и с
саркастическим презрением, а все-таки выслушать. Тут только в первый раз
поняла она, как далеко хватил ее Андрей Антонович, и про себя ужаснулась. Ей
бы следовало наконец опомниться и смягчиться, но она скрыла свой ужас и
уперлась еще упорнее прежнего. У нее (как и у всякой, кажется, супруги) была
своя манера с Андреем Антоновичем, уже не однажды испытанная и не раз
доводившая его до исступления. Манера Юлии Михайловны состояла в
презрительном молчании, на час, на два, на сутки, и чуть ли не на трое
суток; - в молчании во что бы то ни стало, что бы он там ни говорил, что бы
ни делал, даже если бы полез в окошко броситься из третьего этажа, - манера
нестерпимая для чувствительного человека! Наказывала ли Юлия Михайловна
своего супруга за его промахи в последние дни и за ревнивую зависть его как
градоначальника к ее административным способностям; негодовала ли на его
критику ее поведения с молодежью и со всем нашим обществом, без понимания ее
тонких и дальновидных политических целей; сердилась ли за тупую и
бессмысленную ревность его к Петру Степановичу; - как бы там ни было, но она
решилась и теперь не смягчаться, даже несмотря на три часа ночи и еще
невиданное ею волнение Андрея Антоновича. Расхаживая вне себя взад и вперед,
и во все стороны, по коврам ее будуара, он изложил ей все, все, правда, безо
всякой связи, но зато все накипевшее, ибо - "перешло за пределы". Он начал с
того, что над ним все смеются и его "водят за нос". "Наплевать на выражение!
- привзвизгнул он тотчас же, подхватив ее улыбку, - пусть "за нос", но ведь
это правда!.." "Нет, сударыня, настала минута; знайте, что теперь не до
смеху и не до приемов женского кокетства. Мы не в будуаре жеманной дамы, а
как бы два отвлеченные существа на воздушном шаре, встретившиеся, чтобы
высказать правду". (Он конечно сбивался и не находил правильных форм для
своих впрочем верных мыслей.) "Это вы, вы, сударыня, вывели меня из прежнего
состояния, я принял это место лишь для вас, для вашего честолюбия... Вы
улыбаетесь саркастически? Не торжествуйте, не торопитесь. Знайте, сударыня,
знайте, что я бы мог, что я бы сумел справиться с этим местом, и не то что с
одним этим местом, а с десятью такими местами, потому что имею способности;
но с вами, сударыня, но при вас - нельзя справиться; ибо я при вас не имею
способностей. Два центра существовать не могут, а вы их устроили два - один
у меня, а другой у себя в будуаре, - два це