казуист, врешь, врешь и врешь. Не плачь, Григорий, мы его сею же минутой
разобьем в дым и прах. Ты мне вот что скажи, ослица: пусть ты пред
мучителями прав, но ведь ты сам-то в себе всђ же отрекся от веры своей и
сам же говоришь, что в тот же час был анафема проклят, а коли раз уж
анафема, так тебя за эту анафему по головке в аду не погладят. Об этом ты
как полагаешь, иезуит ты мой прекрасный?
-- Это сумления нет-с, что сам в себе я отрекся, а всђ же никакого и тут
специально греха не было-с, а коли был грешок, то самый обыкновенный
весьма-с.
-- Как так обыкновенный весьма-с!
-- Врешь, пр-р-роклятый, -- прошипел Григорий,
-- Рассудите сами, Григорий Васильевич, -- ровно и степенно, сознавая
победу, но как бы и великодушничая с разбитым противником, продолжал
Смердяков, -- рассудите сами, Григорий Васильевич: ведь сказано же в
писании, что коли имеете веру хотя бы на самое малое даже зерно и при том
скажете сей горе, чтобы съехала в море, то и съедет ни мало не медля, по
первому же вашему приказанию. Что же, Григорий Васильевич, коли я
неверующий, а вы столь верующий, что меня беспрерывно даже ругаете, то
попробуйте сами-с сказать сей горе, чтобы не то чтобы в море (потому что до
моря отсюда далеко-с), но даже хоть в речку нашу вонючую съехала, вот
чт[OACUTE] у нас за садом течет, то и увидите сами в тот же момент, что
ничего не съедет-с, а всђ останется в прежнем порядке и целости, сколько бы
вы ни кричали-с. А это означает, что и вы не веруете, Григорий Васильевич,
надлежащим манером, а лишь других за то всячески ругаете. Опять-таки и то
взямши, что никто в наше время, не только вы-с, но и решительно никто,
начиная с самых даже высоких лиц до самого последнего мужика-с, не сможет
спихнуть горы в море, кроме разве какого-нибудь одного человека на всей
земле, много двух, да и то может где-нибудь там в пустыне египетской в
секрете спасаются, так что их и не найдешь вовсе, -- то коли так-с, коли
все остальные выходят неверующие, то неужели же всех сих остальных, то-есть
население всей земли-с, кроме каких-нибудь тех двух пустынников, проклянет
господь и при милосердии своем, столь известном, никому из них не простит?
А потому и я уповаю, что, раз усомнившись, буду прощен, когда раскаяния
слезы пролью.
-- Стой! -- завизжал Федор Павлович в апофеозе восторга: -- так двух-то
таких, что горы могут сдвигать, ты всђ-таки полагаешь, что есть они? Иван,
заруби черту, запиши: весь русский человек тут сказался!
-- Вы совершенно верно заметили, что это народная в вере черта, -- с
одобрительною улыбкой согласился Иван Федорович.
-- Соглашаешься! Значит, так, коли уж ты соглашаешься! Алешка, ведь правда?
Ведь совершенно русская вера такая?
-- Нет, у Смердякова совсем не русская вера, -- серьезно и твердо
проговорил Алеша.
-- Я не про веру его, я про эту черту, про этих двух пустынников, про эту
одну только черточку: ведь это же по-русски, по-русски?
-- Да, черта эта совсем русская, -- улыбнулся Алеша.
-- Червонца стоит твое слово, ослица, и пришлю тебе его сегодня же, но в
остальном ты всђ-таки врешь, врешь и врешь: знай, дурак, что здесь мы все
от легкомыслия лишь не веруем, потому что нам некогда: во-первых, дела
одолели, а во-вторых, времени бог мало дал, всего во дню определил только
двадцать четыре часа, так что некогда и выспаться, не только покаяться. А
ты-то там пред мучителями отрекся, когда больше не о чем и думать-то было
тебе как о вере и когда именно надо было веру с
разобьем в дым и прах. Ты мне вот что скажи, ослица: пусть ты пред
мучителями прав, но ведь ты сам-то в себе всђ же отрекся от веры своей и
сам же говоришь, что в тот же час был анафема проклят, а коли раз уж
анафема, так тебя за эту анафему по головке в аду не погладят. Об этом ты
как полагаешь, иезуит ты мой прекрасный?
-- Это сумления нет-с, что сам в себе я отрекся, а всђ же никакого и тут
специально греха не было-с, а коли был грешок, то самый обыкновенный
весьма-с.
-- Как так обыкновенный весьма-с!
-- Врешь, пр-р-роклятый, -- прошипел Григорий,
-- Рассудите сами, Григорий Васильевич, -- ровно и степенно, сознавая
победу, но как бы и великодушничая с разбитым противником, продолжал
Смердяков, -- рассудите сами, Григорий Васильевич: ведь сказано же в
писании, что коли имеете веру хотя бы на самое малое даже зерно и при том
скажете сей горе, чтобы съехала в море, то и съедет ни мало не медля, по
первому же вашему приказанию. Что же, Григорий Васильевич, коли я
неверующий, а вы столь верующий, что меня беспрерывно даже ругаете, то
попробуйте сами-с сказать сей горе, чтобы не то чтобы в море (потому что до
моря отсюда далеко-с), но даже хоть в речку нашу вонючую съехала, вот
чт[OACUTE] у нас за садом течет, то и увидите сами в тот же момент, что
ничего не съедет-с, а всђ останется в прежнем порядке и целости, сколько бы
вы ни кричали-с. А это означает, что и вы не веруете, Григорий Васильевич,
надлежащим манером, а лишь других за то всячески ругаете. Опять-таки и то
взямши, что никто в наше время, не только вы-с, но и решительно никто,
начиная с самых даже высоких лиц до самого последнего мужика-с, не сможет
спихнуть горы в море, кроме разве какого-нибудь одного человека на всей
земле, много двух, да и то может где-нибудь там в пустыне египетской в
секрете спасаются, так что их и не найдешь вовсе, -- то коли так-с, коли
все остальные выходят неверующие, то неужели же всех сих остальных, то-есть
население всей земли-с, кроме каких-нибудь тех двух пустынников, проклянет
господь и при милосердии своем, столь известном, никому из них не простит?
А потому и я уповаю, что, раз усомнившись, буду прощен, когда раскаяния
слезы пролью.
-- Стой! -- завизжал Федор Павлович в апофеозе восторга: -- так двух-то
таких, что горы могут сдвигать, ты всђ-таки полагаешь, что есть они? Иван,
заруби черту, запиши: весь русский человек тут сказался!
-- Вы совершенно верно заметили, что это народная в вере черта, -- с
одобрительною улыбкой согласился Иван Федорович.
-- Соглашаешься! Значит, так, коли уж ты соглашаешься! Алешка, ведь правда?
Ведь совершенно русская вера такая?
-- Нет, у Смердякова совсем не русская вера, -- серьезно и твердо
проговорил Алеша.
-- Я не про веру его, я про эту черту, про этих двух пустынников, про эту
одну только черточку: ведь это же по-русски, по-русски?
-- Да, черта эта совсем русская, -- улыбнулся Алеша.
-- Червонца стоит твое слово, ослица, и пришлю тебе его сегодня же, но в
остальном ты всђ-таки врешь, врешь и врешь: знай, дурак, что здесь мы все
от легкомыслия лишь не веруем, потому что нам некогда: во-первых, дела
одолели, а во-вторых, времени бог мало дал, всего во дню определил только
двадцать четыре часа, так что некогда и выспаться, не только покаяться. А
ты-то там пред мучителями отрекся, когда больше не о чем и думать-то было
тебе как о вере и когда именно надо было веру с