веры, сколько всяких сил даром на эту мечту, и это столько уж
тысяч лет! Кто же это так смеется над человеком? Иван? В последний раз и
решительно: есть бог или нет? Я в последний раз!
-- Ив последний раз нет.
-- Кто же смеется над людьми, Иван?
-- Чорт, должно быть, -- усмехнулся Иван Федорович.
-- А чорт есть?
-- Нет, и чорта нет.
-- Жаль. Чорт возьми, что б я после того сделал с тем, кто первый выдумал
бога! Повесить его мало на горькой осине.
-- Цивилизации бы тогда совсем не было, если бы не выдумали бога.
-- Не было бы? Это без бога-то?
-- Да. И коньячку бы не было. А коньяк всђ-таки у вас взять придется.
-- Постой, постой, постой, милый, еще одну рюмочку. Я Алешу оскорбил. Ты не
сердишься, Алексей? Милый Алексейчик ты мой, Алексейчик!
-- Нет, не сержусь. Я ваши мысли знаю. Сердце у вас лучше головы.
-- У меня-то сердце лучше головы? Господи, да еще кто это говорит? Иван,
любишь ты Алешку?
-- Люблю.
-- Люби. (Федор Павлович сильно хмелел.) -- Слушай, Алеша, я старцу твоему
давеча грубость сделал. Но я был в волнении. А ведь в старце этом есть
остроумие, как ты думаешь, Иван?
-- Пожалуй что и есть.
-- Есть. есть, il y a du Piron la-dedans. Это иезуит, русский то-есть. Как
у благородного существа, в нем это затаенное негодование кипит на то, что
надо представляться... святыню на себя натягивать.
-- Да ведь он же верует в бога.
-- Ни на грош. А ты не знал? Да он всем говорит это сам, то-есть не всем, а
всем умным людям, которые приезжают. Губернатору Шульцу он прямо отрезал:
credo, да не знаю во что.
-- Неужто?
-- Именно так. Но я его уважаю. Есть в нем что-то Мефистофельское или лучше
из Героя нашего времени... Арбенин, али как там... то-есть, видишь, он
сладострастник; он до того сладострастник, что я бы и теперь за дочь мою
побоялся, аль за жену, если бы к нему исповедываться пошла. Знаешь, как
начнет рассказывать... Третьего года он нас зазвал к себе на чаек, да с
ликерцем (барыни ему ликер присылают), да как пустился расписывать старину,
так мы животики надорвали... Особенно как одну расслабленную излечил. "Если
бы ноги не болели, я бы вам, говорит, протанцовал один танец". А, каков?
"Наафонил я, говорит, на своем веку не мало". Он у Демидова купца
шестьдесят тысяч тяпнул.
-- Как, украл?
-- Тот ему как доброму человеку привез: "сохрани, брат, у меня на-завтра
обыск". А тот и сохранил. "Ты ведь на церковь, говорит, пожертвовал". Я ему
говорю: подлец ты, говорю. Нет, говорит, не подлец, а я широк... А впрочем
это не он... Это другой. Я про другого сбился... и не замечаю. Ну, вот еще,
рюмочку и довольно; убери бутылку, Иван. Я врал, отчего ты не остановил
меня, Иван... и не сказал, что вру?
-- Я знал, что вы сами остановитесь.
-- Врешь, это ты по злобе на меня, по единственной злобе. Ты меня
презираешь. Ты приехал ко мне и меня в доме моем презираешь.
-- Я и уеду; вас коньяк разбирает.
-- Я тебя просил Христом-богом в Чермашню съездить... на день, на два, а ты
не едешь.
-- Завтра поеду, коли вы так настаиваете.
-- Не поедешь. Тебе подсматривать здесь за мной хочется, вот тебе чего
хочется, злая душа, оттого ты и не поедешь?
Старик не унимался. Он дошел до той черточки пьянства, когда иным пьяным,
дотоле смирным, непременно вдруг захочется разозлиться и себя показать.
-- Чт[OACUTE] ты глядишь на меня? Какие твои глаза? Твои глаза глядят на
меня и говорят мне: "Пьяная ты харя". Подозрительные твои глаза,
презрительн
тысяч лет! Кто же это так смеется над человеком? Иван? В последний раз и
решительно: есть бог или нет? Я в последний раз!
-- Ив последний раз нет.
-- Кто же смеется над людьми, Иван?
-- Чорт, должно быть, -- усмехнулся Иван Федорович.
-- А чорт есть?
-- Нет, и чорта нет.
-- Жаль. Чорт возьми, что б я после того сделал с тем, кто первый выдумал
бога! Повесить его мало на горькой осине.
-- Цивилизации бы тогда совсем не было, если бы не выдумали бога.
-- Не было бы? Это без бога-то?
-- Да. И коньячку бы не было. А коньяк всђ-таки у вас взять придется.
-- Постой, постой, постой, милый, еще одну рюмочку. Я Алешу оскорбил. Ты не
сердишься, Алексей? Милый Алексейчик ты мой, Алексейчик!
-- Нет, не сержусь. Я ваши мысли знаю. Сердце у вас лучше головы.
-- У меня-то сердце лучше головы? Господи, да еще кто это говорит? Иван,
любишь ты Алешку?
-- Люблю.
-- Люби. (Федор Павлович сильно хмелел.) -- Слушай, Алеша, я старцу твоему
давеча грубость сделал. Но я был в волнении. А ведь в старце этом есть
остроумие, как ты думаешь, Иван?
-- Пожалуй что и есть.
-- Есть. есть, il y a du Piron la-dedans. Это иезуит, русский то-есть. Как
у благородного существа, в нем это затаенное негодование кипит на то, что
надо представляться... святыню на себя натягивать.
-- Да ведь он же верует в бога.
-- Ни на грош. А ты не знал? Да он всем говорит это сам, то-есть не всем, а
всем умным людям, которые приезжают. Губернатору Шульцу он прямо отрезал:
credo, да не знаю во что.
-- Неужто?
-- Именно так. Но я его уважаю. Есть в нем что-то Мефистофельское или лучше
из Героя нашего времени... Арбенин, али как там... то-есть, видишь, он
сладострастник; он до того сладострастник, что я бы и теперь за дочь мою
побоялся, аль за жену, если бы к нему исповедываться пошла. Знаешь, как
начнет рассказывать... Третьего года он нас зазвал к себе на чаек, да с
ликерцем (барыни ему ликер присылают), да как пустился расписывать старину,
так мы животики надорвали... Особенно как одну расслабленную излечил. "Если
бы ноги не болели, я бы вам, говорит, протанцовал один танец". А, каков?
"Наафонил я, говорит, на своем веку не мало". Он у Демидова купца
шестьдесят тысяч тяпнул.
-- Как, украл?
-- Тот ему как доброму человеку привез: "сохрани, брат, у меня на-завтра
обыск". А тот и сохранил. "Ты ведь на церковь, говорит, пожертвовал". Я ему
говорю: подлец ты, говорю. Нет, говорит, не подлец, а я широк... А впрочем
это не он... Это другой. Я про другого сбился... и не замечаю. Ну, вот еще,
рюмочку и довольно; убери бутылку, Иван. Я врал, отчего ты не остановил
меня, Иван... и не сказал, что вру?
-- Я знал, что вы сами остановитесь.
-- Врешь, это ты по злобе на меня, по единственной злобе. Ты меня
презираешь. Ты приехал ко мне и меня в доме моем презираешь.
-- Я и уеду; вас коньяк разбирает.
-- Я тебя просил Христом-богом в Чермашню съездить... на день, на два, а ты
не едешь.
-- Завтра поеду, коли вы так настаиваете.
-- Не поедешь. Тебе подсматривать здесь за мной хочется, вот тебе чего
хочется, злая душа, оттого ты и не поедешь?
Старик не унимался. Он дошел до той черточки пьянства, когда иным пьяным,
дотоле смирным, непременно вдруг захочется разозлиться и себя показать.
-- Чт[OACUTE] ты глядишь на меня? Какие твои глаза? Твои глаза глядят на
меня и говорят мне: "Пьяная ты харя". Подозрительные твои глаза,
презрительн