аверно тоже
копил впечатления свои с жадностью, почти сам еще не зная зачем.
VII. КОНТРОВЕРЗА.
Но Валаамова ослица вдруг заговорила. Тема случилась странная: Григорий
поутру, забирая в лавке у купца Лукьянова товар, услышал от него об одном
русском солдате, что тот, где-то далеко на границе, у азиятов, попав к ним
в плен и будучи принуждаем ими под страхом мучительной и немедленной смерти
отказаться от христианства и перейти в ислам, не согласился изменить своей
вере и принял муки, дал содрать с себя кожу и умер, славя и хваля Христа,
-- о каковом подвиге и было напечатано как раз в полученной в тот день
газете. Об этом вот и заговорил за столом Григорий. Федор Павлович любил и
прежде, каждый раз после стола, за дессертом, посмеяться и поговорить хотя
бы даже с Григорием. В этот же раз был в легком и приятно раскидывающемся
настроении. Попивая коньячок и выслушав сообщенное известие, он заметил,
что такого солдата следовало бы произвести сейчас же во святые и снятую
кожу его препроводить в какой-нибудь монастырь: "То-то народу повалит и
денег". Григорий поморщился, видя, что Федор Павлович нисколько не
умилился, а по всегдашней привычке своей начинает кощунствовать. Как вдруг
Смердяков, стоявший у двери, усмехнулся. Смердяков весьма часто и прежде
допускался стоять у стола, то-есть под конец обеда. С самого же прибытия в
наш город Ивана Федоровича стал являться к обеду почти каждый раз.
-- Ты чего? -- спросил Федор Павлович, мигом заметив усмешку и поняв
конечно, что относится она к Григорию.
-- А я насчет того-с, -- заговорил вдруг громко и неожиданно Смердяков, --
что если этого похвального солдата подвиг был и очень велик-с, то никакого
опять-таки по-моему не было бы греха и в том, если б и отказаться при этой
случайности от Христова примерно имени и от собственного крещения своего,
чтобы спасти тем самым свою жизнь для добрых дел, коими в течение лет и
искупить малодушие.
-- Это как же не будет греха? Врешь, за это тебя прямо в ад и там как
баранину поджаривать станут, -- подхватил Федор Павлович.
И вот тут-то и вошел Алеша. Федор Павлович, как мы видели, ужасно
обрадовался Алеше.
-- На твою тему, на твою тему! -- радостно хихикал он, усаживая Алешу
слушать.
-- Насчет баранины это не так-с, да и ничего там за это не будет-с, да и не
должно быть такого, если по всей справедливости, -- солидно заметил
Смердяков.
-- Как так по всей справедливости, -- крикнул еще веселей Федор Павлович,
подталкивая коленом Алешу.
-- Подлец он, вот он кто! -- вырвалось вдруг у Григория. Гневно посмотрел
он Смердякову прямо в глаза.
-- Насчет подлеца повремените-с, Григорий Васильевич, -- спокойно и
сдержанно отразил Смердяков, -- а лучше рассудите сами, что раз я попал к
мучителям рода христианского в плен и требуют они от меня имя божие
проклясть и от святого крещения своего отказаться, то я вполне уполномочен
в том собственным рассудком, ибо никакого тут и греха не будет.
-- Да ты уж это говорил, ты не расписывай, а докажи!-- кричал Федор
Павлович.
-- Бульйонщик! -- прошептал Григорий презрительно.
-- Насчет бульйонщика тоже повремените-с, а не ругаясь рассудите сами,
Григорий Васильевич. Ибо едва только я скажу мучителям: "Нет, я не
христианин и истинного бога моего проклинаю", как тотчас же я самым высшим
божьим судом немедленно и специально становлюсь анафема проклят и от церкви
святой отлучен совершенно как бы иноязычником, так даже, что в тот же
миг-с, -- не то что
копил впечатления свои с жадностью, почти сам еще не зная зачем.
VII. КОНТРОВЕРЗА.
Но Валаамова ослица вдруг заговорила. Тема случилась странная: Григорий
поутру, забирая в лавке у купца Лукьянова товар, услышал от него об одном
русском солдате, что тот, где-то далеко на границе, у азиятов, попав к ним
в плен и будучи принуждаем ими под страхом мучительной и немедленной смерти
отказаться от христианства и перейти в ислам, не согласился изменить своей
вере и принял муки, дал содрать с себя кожу и умер, славя и хваля Христа,
-- о каковом подвиге и было напечатано как раз в полученной в тот день
газете. Об этом вот и заговорил за столом Григорий. Федор Павлович любил и
прежде, каждый раз после стола, за дессертом, посмеяться и поговорить хотя
бы даже с Григорием. В этот же раз был в легком и приятно раскидывающемся
настроении. Попивая коньячок и выслушав сообщенное известие, он заметил,
что такого солдата следовало бы произвести сейчас же во святые и снятую
кожу его препроводить в какой-нибудь монастырь: "То-то народу повалит и
денег". Григорий поморщился, видя, что Федор Павлович нисколько не
умилился, а по всегдашней привычке своей начинает кощунствовать. Как вдруг
Смердяков, стоявший у двери, усмехнулся. Смердяков весьма часто и прежде
допускался стоять у стола, то-есть под конец обеда. С самого же прибытия в
наш город Ивана Федоровича стал являться к обеду почти каждый раз.
-- Ты чего? -- спросил Федор Павлович, мигом заметив усмешку и поняв
конечно, что относится она к Григорию.
-- А я насчет того-с, -- заговорил вдруг громко и неожиданно Смердяков, --
что если этого похвального солдата подвиг был и очень велик-с, то никакого
опять-таки по-моему не было бы греха и в том, если б и отказаться при этой
случайности от Христова примерно имени и от собственного крещения своего,
чтобы спасти тем самым свою жизнь для добрых дел, коими в течение лет и
искупить малодушие.
-- Это как же не будет греха? Врешь, за это тебя прямо в ад и там как
баранину поджаривать станут, -- подхватил Федор Павлович.
И вот тут-то и вошел Алеша. Федор Павлович, как мы видели, ужасно
обрадовался Алеше.
-- На твою тему, на твою тему! -- радостно хихикал он, усаживая Алешу
слушать.
-- Насчет баранины это не так-с, да и ничего там за это не будет-с, да и не
должно быть такого, если по всей справедливости, -- солидно заметил
Смердяков.
-- Как так по всей справедливости, -- крикнул еще веселей Федор Павлович,
подталкивая коленом Алешу.
-- Подлец он, вот он кто! -- вырвалось вдруг у Григория. Гневно посмотрел
он Смердякову прямо в глаза.
-- Насчет подлеца повремените-с, Григорий Васильевич, -- спокойно и
сдержанно отразил Смердяков, -- а лучше рассудите сами, что раз я попал к
мучителям рода христианского в плен и требуют они от меня имя божие
проклясть и от святого крещения своего отказаться, то я вполне уполномочен
в том собственным рассудком, ибо никакого тут и греха не будет.
-- Да ты уж это говорил, ты не расписывай, а докажи!-- кричал Федор
Павлович.
-- Бульйонщик! -- прошептал Григорий презрительно.
-- Насчет бульйонщика тоже повремените-с, а не ругаясь рассудите сами,
Григорий Васильевич. Ибо едва только я скажу мучителям: "Нет, я не
христианин и истинного бога моего проклинаю", как тотчас же я самым высшим
божьим судом немедленно и специально становлюсь анафема проклят и от церкви
святой отлучен совершенно как бы иноязычником, так даже, что в тот же
миг-с, -- не то что