как только произнесу, а только что помыслю произнести,
так что даже самой четверти секунды тут не пройдет-с, как я отлучен, -- так
или не так, Григорий Васильевич?
Он с видимым удовольствием обращался к Григорию, отвечая в сущности на одни
лишь вопросы Федора Павловича и очень хорошо понимая это, но нарочно делая
вид, что вопросы эти как будто задает ему Григорий.
-- Иван! -- крикнул вдруг Федор Павлович, -- нагнись ко мне к самому уху.
Это он для тебя всђ это устроил, хочет, чтобы ты его похвалил. Ты похвали.
Иван Федорович выслушал совершенно серьезно восторженное сообщение папаши.
-- Стой, Смердяков, помолчи на время, -- крикнул опять Федор Павлович: --
Иван, опять ко мне к самому уху нагнись. Иван Федорович вновь с самым
серьезнейшим видом нагнулся.
-- Люблю тебя так же как и Алешку. Ты не думай, что я тебя не люблю.
Коньячку?
-- Дайте. "Однако сам-то ты порядочно нагрузился", пристально поглядел на
отца Иван Федорович. Смердякова же он наблюдал с чрезвычайным любопытством,
-- Анафема ты проклят и теперь, -- разразился вдруг Григорий, -- и как же
ты после того, подлец, рассуждать смеешь, если...
-- Не бранись, Григорий, не бранись! -- прервал Федор Павлович.
-- Вы переждите, Григорий Васильевич, хотя бы самое даже малое время-с, и
прослушайте дальше, потому что я всего не окончил. Потому в самое то время,
как я богом стану немедленно проклят-с, в самый, тот самый высший момент-с,
я уже стал всђ равно, как бы иноязычником, и крещение мое с меня снимается
и ни во чт[OACUTE] вменяется, -- так ли хоть это-с?
-- Заключай, брат, скорей, заключай, -- поторопил Федор Павлович, с
наслаждением хлебнув из рюмки.
-- А коли я уж не христианин, то значит я и не солгал мучителям, когда они
спрашивали: "Христианин я или не христианин", ибо я уже был самим богом
совлечен моего христианства, по причине одного лишь замысла и прежде чем
даже слово успел мое молвить мучителям. А коли я уже разжалован, то каким
же манером и по какой справедливости станут спрашивать с меня на том свете,
как с христианина, за то, что я отрекся Христа, тогда как я за помышление
только одно, еще до отречения, был уже крещения моего совлечен? Коли я уж
не христианин, значит я и не могу от Христа отрекнуться, ибо не от чего
тогда мне и отрекаться будет. С татарина поганого кто же станет спрашивать,
Григорий Васильевич, хотя бы и в небесах за то, что он не христианином
родился и кто же станет его за это наказывать, рассуждая, что с одного вола
двух шкур не дерут. Да и сам бог вседержитель с татарина если и будет
спрашивать, когда тот помрет, полагаю каким-нибудь самым малым наказанием
(так как нельзя же совсем не наказать его), рассудив, что ведь не повинен
же он в том, если от поганых родителей поганым на свет произошел. Не может
же господь бог насильно взять татарина и говорить про него, что и он был
христианином? Ведь значило бы тогда, что господь вседержитель скажет сущую
неправду. А разве может господь вседержитель неба и земли произнести ложь,
хотя бы в одном только каком-нибудь слове-с?
Григорий остолбенел и смотрел на оратора, выпучив глаза. Он хоть и не
понимал хорошо, что говорят, но что-то из всей этой дребедени вдруг понял,
и остановился с видом человека, вдруг стукнувшегося лбом об стену. Федор
Павлович допил рюмку и залился визгливым смехом.
-- Алешка, Алешка, каково! Ах ты казуист! Это он был у иезуитов где-нибудь,
Иван. Ах ты иезуит смердящий; да кто же тебя научил? Но только ты врешь,
так что даже самой четверти секунды тут не пройдет-с, как я отлучен, -- так
или не так, Григорий Васильевич?
Он с видимым удовольствием обращался к Григорию, отвечая в сущности на одни
лишь вопросы Федора Павловича и очень хорошо понимая это, но нарочно делая
вид, что вопросы эти как будто задает ему Григорий.
-- Иван! -- крикнул вдруг Федор Павлович, -- нагнись ко мне к самому уху.
Это он для тебя всђ это устроил, хочет, чтобы ты его похвалил. Ты похвали.
Иван Федорович выслушал совершенно серьезно восторженное сообщение папаши.
-- Стой, Смердяков, помолчи на время, -- крикнул опять Федор Павлович: --
Иван, опять ко мне к самому уху нагнись. Иван Федорович вновь с самым
серьезнейшим видом нагнулся.
-- Люблю тебя так же как и Алешку. Ты не думай, что я тебя не люблю.
Коньячку?
-- Дайте. "Однако сам-то ты порядочно нагрузился", пристально поглядел на
отца Иван Федорович. Смердякова же он наблюдал с чрезвычайным любопытством,
-- Анафема ты проклят и теперь, -- разразился вдруг Григорий, -- и как же
ты после того, подлец, рассуждать смеешь, если...
-- Не бранись, Григорий, не бранись! -- прервал Федор Павлович.
-- Вы переждите, Григорий Васильевич, хотя бы самое даже малое время-с, и
прослушайте дальше, потому что я всего не окончил. Потому в самое то время,
как я богом стану немедленно проклят-с, в самый, тот самый высший момент-с,
я уже стал всђ равно, как бы иноязычником, и крещение мое с меня снимается
и ни во чт[OACUTE] вменяется, -- так ли хоть это-с?
-- Заключай, брат, скорей, заключай, -- поторопил Федор Павлович, с
наслаждением хлебнув из рюмки.
-- А коли я уж не христианин, то значит я и не солгал мучителям, когда они
спрашивали: "Христианин я или не христианин", ибо я уже был самим богом
совлечен моего христианства, по причине одного лишь замысла и прежде чем
даже слово успел мое молвить мучителям. А коли я уже разжалован, то каким
же манером и по какой справедливости станут спрашивать с меня на том свете,
как с христианина, за то, что я отрекся Христа, тогда как я за помышление
только одно, еще до отречения, был уже крещения моего совлечен? Коли я уж
не христианин, значит я и не могу от Христа отрекнуться, ибо не от чего
тогда мне и отрекаться будет. С татарина поганого кто же станет спрашивать,
Григорий Васильевич, хотя бы и в небесах за то, что он не христианином
родился и кто же станет его за это наказывать, рассуждая, что с одного вола
двух шкур не дерут. Да и сам бог вседержитель с татарина если и будет
спрашивать, когда тот помрет, полагаю каким-нибудь самым малым наказанием
(так как нельзя же совсем не наказать его), рассудив, что ведь не повинен
же он в том, если от поганых родителей поганым на свет произошел. Не может
же господь бог насильно взять татарина и говорить про него, что и он был
христианином? Ведь значило бы тогда, что господь вседержитель скажет сущую
неправду. А разве может господь вседержитель неба и земли произнести ложь,
хотя бы в одном только каком-нибудь слове-с?
Григорий остолбенел и смотрел на оратора, выпучив глаза. Он хоть и не
понимал хорошо, что говорят, но что-то из всей этой дребедени вдруг понял,
и остановился с видом человека, вдруг стукнувшегося лбом об стену. Федор
Павлович допил рюмку и залился визгливым смехом.
-- Алешка, Алешка, каково! Ах ты казуист! Это он был у иезуитов где-нибудь,
Иван. Ах ты иезуит смердящий; да кто же тебя научил? Но только ты врешь,