вою показать! Так ведь это,
брат, составляет, я думаю?
-- Составляет-то оно составляет, но рассудите сами, Григорий Васильевич,
что ведь тем более и облегчает, что составляет. Ведь коли бы я тогда
веровал в самую во истину, как веровать надлежит, то тогда действительно
было бы грешно, если бы муки за свою веру не принял и в поганую Магометову
веру перешел. Но ведь до мук и не дошло бы тогда-с, потому стоило бы мне в
тот же миг сказать сей горе: двинься и подави мучителя, то она бы двинулась
и в тот же миг его придавила как таракана, и пошел бы я как ни в чем не
бывало прочь, воспевая и славя бога. А коли я именно в тот же самый момент
это всђ и испробовал и нарочно уже кричал сей горе: подави сих мучителей, а
та не давила, то как же скажите, я бы в то время не усомнился, да еще в
такой страшный час смертного, великого страха? И без того уж знаю, что
царствия небесного в полноте не достигну (ибо не двинулась же по слову
моему гора, значит не очень-то вере моей там верят, и не очень уж большая
награда меня на том свете ждет), для чего же я еще сверх того и безо всякой
уже пользы кожу с себя дам содрать? Ибо если бы даже кожу мою уже до
половины содрали со спины, то и тогда по слову моему или крику не двинулась
бы сия гора. Да в этакую минуту не только что сумление может найти, но даже
от страха и самого рассудка решиться можно, так что и рассуждать-то будет
совсем невозможно. А стало быть чем я тут выйду особенно виноват, если, не
видя ни там, ни тут своей выгоды, ни награды, хоть кожу-то по крайней мере
свою сберегу? А потому на милость господню весьма уповая, питаюсь надеждой,
что и совсем прощен буду-с...
VIII. ЗА КОНЬЯЧКОМ.
Спор кончился, но странное дело, столь развеселившийся Федор Павлович под
конец вдруг нахмурился. Нахмурился и хлопнул коньячку, и это уже была
совсем лишняя рюмка.
-- А убирайтесь вы, иезуиты, вон, -- крикнул он на слуг.-- Пошел,
Смердяков. Сегодня обещанный червонец пришлю, а ты пошел. Не плачь,
Григорий, ступай к Марфе, она утешит, спать уложит. Не дают канальи после
обеда в тишине посидеть, -- досадливо отрезал он вдруг, когда тотчас же по
приказу его удалились слуги. -- Смердяков за обедом теперь каждый раз сюда
лезет, это ты ему столь любопытен, чем ты его так заласкал? -- прибавил он
Ивану Федоровичу.
-- Ровно ничем, -- ответил тот, -- уважать меня вздумал; это лакей и хам.
Передовое мясо, впрочем, когда срок наступит.
-- Передовое?
-- Будут другие и получше, но будут и такие. Сперва будут такие, а за ними
получше.
-- А когда срок наступит?
-- Загорится ракета, да и не догорит может быть. Народ этих бульйонщиков
пока не очень-то любит и слушать.
-- То-то, брат, вот этакая Валаамова ослица думает, думает, да и чорт знает
про себя там до чего додумается.
-- Мыслей накопит, -- усмехнулся Иван.
-- Видишь, я вот знаю, что он и меня терпеть не может, равно как и всех, и
тебя точно так же, хотя тебе и кажется, что он тебя "уважать вздумал".
Алешку подавно, Алешку он презирает. Да не украдет он, вот что, не сплетник
он, молчит, из дому copy не вынесет, кулебяки славно печет, да к тому же ко
всему и чорт с ним по правде-то, так стоит ли об нем говорить?
-- Конечно, не стоит.
-- А что до того, что он там про себя надумает, то русского мужика, вообще
говоря, надо пороть. Я это всегда утверждал. Мужик наш мошенник, его жалеть
не стоит, и хорошо еще, что дерут его иной раз и теперь. Русская земля
крепка березой. Истребят леса, пропадет зем
брат, составляет, я думаю?
-- Составляет-то оно составляет, но рассудите сами, Григорий Васильевич,
что ведь тем более и облегчает, что составляет. Ведь коли бы я тогда
веровал в самую во истину, как веровать надлежит, то тогда действительно
было бы грешно, если бы муки за свою веру не принял и в поганую Магометову
веру перешел. Но ведь до мук и не дошло бы тогда-с, потому стоило бы мне в
тот же миг сказать сей горе: двинься и подави мучителя, то она бы двинулась
и в тот же миг его придавила как таракана, и пошел бы я как ни в чем не
бывало прочь, воспевая и славя бога. А коли я именно в тот же самый момент
это всђ и испробовал и нарочно уже кричал сей горе: подави сих мучителей, а
та не давила, то как же скажите, я бы в то время не усомнился, да еще в
такой страшный час смертного, великого страха? И без того уж знаю, что
царствия небесного в полноте не достигну (ибо не двинулась же по слову
моему гора, значит не очень-то вере моей там верят, и не очень уж большая
награда меня на том свете ждет), для чего же я еще сверх того и безо всякой
уже пользы кожу с себя дам содрать? Ибо если бы даже кожу мою уже до
половины содрали со спины, то и тогда по слову моему или крику не двинулась
бы сия гора. Да в этакую минуту не только что сумление может найти, но даже
от страха и самого рассудка решиться можно, так что и рассуждать-то будет
совсем невозможно. А стало быть чем я тут выйду особенно виноват, если, не
видя ни там, ни тут своей выгоды, ни награды, хоть кожу-то по крайней мере
свою сберегу? А потому на милость господню весьма уповая, питаюсь надеждой,
что и совсем прощен буду-с...
VIII. ЗА КОНЬЯЧКОМ.
Спор кончился, но странное дело, столь развеселившийся Федор Павлович под
конец вдруг нахмурился. Нахмурился и хлопнул коньячку, и это уже была
совсем лишняя рюмка.
-- А убирайтесь вы, иезуиты, вон, -- крикнул он на слуг.-- Пошел,
Смердяков. Сегодня обещанный червонец пришлю, а ты пошел. Не плачь,
Григорий, ступай к Марфе, она утешит, спать уложит. Не дают канальи после
обеда в тишине посидеть, -- досадливо отрезал он вдруг, когда тотчас же по
приказу его удалились слуги. -- Смердяков за обедом теперь каждый раз сюда
лезет, это ты ему столь любопытен, чем ты его так заласкал? -- прибавил он
Ивану Федоровичу.
-- Ровно ничем, -- ответил тот, -- уважать меня вздумал; это лакей и хам.
Передовое мясо, впрочем, когда срок наступит.
-- Передовое?
-- Будут другие и получше, но будут и такие. Сперва будут такие, а за ними
получше.
-- А когда срок наступит?
-- Загорится ракета, да и не догорит может быть. Народ этих бульйонщиков
пока не очень-то любит и слушать.
-- То-то, брат, вот этакая Валаамова ослица думает, думает, да и чорт знает
про себя там до чего додумается.
-- Мыслей накопит, -- усмехнулся Иван.
-- Видишь, я вот знаю, что он и меня терпеть не может, равно как и всех, и
тебя точно так же, хотя тебе и кажется, что он тебя "уважать вздумал".
Алешку подавно, Алешку он презирает. Да не украдет он, вот что, не сплетник
он, молчит, из дому copy не вынесет, кулебяки славно печет, да к тому же ко
всему и чорт с ним по правде-то, так стоит ли об нем говорить?
-- Конечно, не стоит.
-- А что до того, что он там про себя надумает, то русского мужика, вообще
говоря, надо пороть. Я это всегда утверждал. Мужик наш мошенник, его жалеть
не стоит, и хорошо еще, что дерут его иной раз и теперь. Русская земля
крепка березой. Истребят леса, пропадет зем