тве не ощущал ни малейшей надобности. Он и в Москве, как передавали
потом, всђ молчал; сама же Москва его как-то чрезвычайно мало
заинтересовала, так что он узнал в ней разве кое-что, на всђ остальное и
внимания не обратил. Был даже раз в театре, но молча и с неудовольствием
воротился. Зато прибыл к нам из Москвы в хорошем платье, в чистом сюртуке и
белье, очень тщательно вычищал сам щеткой свое платье неизменно по два раза
в день, а сапоги свои опойковые, щегольские, ужасно любил чистить особенною
английскою ваксой так чтоб они сверкали как зеркало. Поваром он оказался
превосходным. Федор Павлович положил ему жалованье, и это жалованье
Смердяков употреблял чуть не в целости на платье, на помаду, на духи и
проч. Но женский пол он, кажется, так же презирал, как и мужской, держал
себя с ним степенно, почти недоступно. Федор Павлович стал поглядывать на
него и с некоторой другой точки зрения. Дело в том, что припадки его
падучей болезни усилились, и в те дни кушанье готовилось уже Марфой
Игнатьевной, что было Федору Павловичу вовсе не на руку.
-- С чего у тебя припадки-то чаще? -- косился он иногда на нового повара,
всматриваясь в его лицо. -- Хоть бы ты женился на какой-нибудь, хочешь
женю?..
Но Смердяков на эти речи только бледнел от досады, но ничего не отвечал.
Федор Павлович отходил, махнув рукой. Главное, в честности его он был
уверен и это раз навсегда, в том, что он не возьмет ничего и не украдет.
Раз случилось, что Федор Павлович, пьяненький, обронил на собственном дворе
в грязи, три радужные бумажки, которые только что получил и хватился их на
другой только день: только что бросился искать по карманам, а радужные
вдруг уже лежат у него все три на столе. Откуда? Смердяков поднял и еще
вчера принес. "Ну, брат, я таких как ты не видывал", отрезал тогда Федор
Павлович и подарил ему десять рублей. Надо прибавить, что не только в
честности его он был уверен, но почему-то даже и любил его, хотя малый и на
него глядел так же косо, как и на других, и всђ молчал. Редко бывало
заговорит. Если бы в то время кому-нибудь вздумалось спросить, глядя на
него: чем этот парень интересуется и что всего чаще у него на уме, то право
невозможно было бы решить это, на него глядя. А между тем он иногда в доме
же, аль хоть на дворе или на улице случалось останавливался, задумывался и
стоял так по десятку даже минут. Физиономист, вглядевшись в него, сказал
бы, что тут ни думы, ни мысли нет. а так какое-то созерцание. У живописца
Крамского есть одна замечательная картина, под названием Созерцатель:
изображен лес зимой, и в лесу, на дороге, в оборванном кафтанишке и
лаптишках стоит один-одинешенек, в глубочайшем уединении забредший
мужиченко, стоит и как бы задумался, но он не думает, а что-то "созерцает".
Если б его толкнуть, он вздрогнул бы и посмотрел на вас точно проснувшись,
но ничего не понимая. Правда, сейчас бы и очнулся, а спросили бы его, о чем
он это стоял и думал, то наверно бы ничего не припомнил, но зато наверно бы
затаил в себе то впечатление, под которым находился во время своего
созерцания. Впечатления же эти ему дороги, и он наверно их копит,
неприметно и даже не сознавая, -- для чего и зачем, конечно, тоже не знает:
может вдруг, накопив впечатлений за многие годы, бросит всђ и уйдет в
Иерусалим скитаться и спасаться, а, может, и село родное вдруг спалит, а
может быть случится и то и другое вместе. Созерцателей в народе довольно.
Вот одним из таких созерцателей был наверно и Смердяков, и н
потом, всђ молчал; сама же Москва его как-то чрезвычайно мало
заинтересовала, так что он узнал в ней разве кое-что, на всђ остальное и
внимания не обратил. Был даже раз в театре, но молча и с неудовольствием
воротился. Зато прибыл к нам из Москвы в хорошем платье, в чистом сюртуке и
белье, очень тщательно вычищал сам щеткой свое платье неизменно по два раза
в день, а сапоги свои опойковые, щегольские, ужасно любил чистить особенною
английскою ваксой так чтоб они сверкали как зеркало. Поваром он оказался
превосходным. Федор Павлович положил ему жалованье, и это жалованье
Смердяков употреблял чуть не в целости на платье, на помаду, на духи и
проч. Но женский пол он, кажется, так же презирал, как и мужской, держал
себя с ним степенно, почти недоступно. Федор Павлович стал поглядывать на
него и с некоторой другой точки зрения. Дело в том, что припадки его
падучей болезни усилились, и в те дни кушанье готовилось уже Марфой
Игнатьевной, что было Федору Павловичу вовсе не на руку.
-- С чего у тебя припадки-то чаще? -- косился он иногда на нового повара,
всматриваясь в его лицо. -- Хоть бы ты женился на какой-нибудь, хочешь
женю?..
Но Смердяков на эти речи только бледнел от досады, но ничего не отвечал.
Федор Павлович отходил, махнув рукой. Главное, в честности его он был
уверен и это раз навсегда, в том, что он не возьмет ничего и не украдет.
Раз случилось, что Федор Павлович, пьяненький, обронил на собственном дворе
в грязи, три радужные бумажки, которые только что получил и хватился их на
другой только день: только что бросился искать по карманам, а радужные
вдруг уже лежат у него все три на столе. Откуда? Смердяков поднял и еще
вчера принес. "Ну, брат, я таких как ты не видывал", отрезал тогда Федор
Павлович и подарил ему десять рублей. Надо прибавить, что не только в
честности его он был уверен, но почему-то даже и любил его, хотя малый и на
него глядел так же косо, как и на других, и всђ молчал. Редко бывало
заговорит. Если бы в то время кому-нибудь вздумалось спросить, глядя на
него: чем этот парень интересуется и что всего чаще у него на уме, то право
невозможно было бы решить это, на него глядя. А между тем он иногда в доме
же, аль хоть на дворе или на улице случалось останавливался, задумывался и
стоял так по десятку даже минут. Физиономист, вглядевшись в него, сказал
бы, что тут ни думы, ни мысли нет. а так какое-то созерцание. У живописца
Крамского есть одна замечательная картина, под названием Созерцатель:
изображен лес зимой, и в лесу, на дороге, в оборванном кафтанишке и
лаптишках стоит один-одинешенек, в глубочайшем уединении забредший
мужиченко, стоит и как бы задумался, но он не думает, а что-то "созерцает".
Если б его толкнуть, он вздрогнул бы и посмотрел на вас точно проснувшись,
но ничего не понимая. Правда, сейчас бы и очнулся, а спросили бы его, о чем
он это стоял и думал, то наверно бы ничего не припомнил, но зато наверно бы
затаил в себе то впечатление, под которым находился во время своего
созерцания. Впечатления же эти ему дороги, и он наверно их копит,
неприметно и даже не сознавая, -- для чего и зачем, конечно, тоже не знает:
может вдруг, накопив впечатлений за многие годы, бросит всђ и уйдет в
Иерусалим скитаться и спасаться, а, может, и село родное вдруг спалит, а
может быть случится и то и другое вместе. Созерцателей в народе довольно.
Вот одним из таких созерцателей был наверно и Смердяков, и н