ии.
Но дело кончилось тотчас же ничем. Как-то однажды, всего только на втором
иль на третьем уроке, мальчик вдруг усмехнулся.
-- Чего ты? -- спросил Григорий, грозно выглядывая на него из-под очков.
-- Ничего-с. Свет создал господь бог в первый день, а солнце, луну и звезды
на четвертый день. Откуда же свет-то сиял в первый день?
Григорий остолбенел. Мальчик насмешливо глядел на учителя. Даже было во
взгляде его что-то высокомерное. Григорий не выдержал. "А вот откуда!"
крикнул он и неистово ударил ученика по щеке. Мальчик вынес пощечину, не
возразив ни слова, но забился опять в угол на несколько дней. Как раз
случилось так, что через неделю у него объявилась падучая болезнь в первый
раз в жизни, не покидавшая его потом во всю жизнь. Узнав об этом, Федор
Павлович как будто вдруг изменил на мальчика свой взгляд. Прежде он как-то
равнодушно глядел на него, хотя никогда не бранил и встречая всегда давал
копеечку. В благодушном настроении иногда посылал со стола мальчишке
чего-нибудь сладенького. Но тут, узнав о болезни, решительно стал о нем
заботиться, пригласил доктора, стал было лечить, но оказалось, что вылечить
невозможно. Средним числом припадки приходили по разу в месяц, и в разные
сроки. Припадки тоже бывали разной силы, -- иные легкие, другие очень
жестокие. Федор Павлович запретил наистрожайше Григорию наказывать
мальчишку телесно и стал пускать его к себе на верх. Учить его чему бы то
ни было тоже пока запретил. Но раз, когда мальчику было уже лет пятнадцать,
заметил Федор Павлович, что тот бродит около шкафа с книгами, и сквозь
стекло читает их названия. У Федора Павловича водилось книг довольно, томов
сотня слишком, но никто никогда не видал его самого за книгой. Он тотчас же
передал ключ от шкафа Смердякову: "Ну и читай, будешь библиотекарем, чем по
двору шляться, садись да читай. Вот прочти эту", и Федор Павлович вынул ему
Вечера на хуторе близ Диканьки.
Малый прочел, но остался недоволен, ни разу не усмехнулся, напротив кончил
нахмурившись.
-- Что ж? Не смешно? -- спросил Федор Павлович. Смердяков молчал.
-- Отвечай, дурак.
-- Про неправду всђ написано, -- ухмыляясь прошамкал Смердяков.
-- Ну и убирайся к чорту, лакейская ты душа. Стой, вот тебе Всеобщая
История Смарагдова, тут уж всђ правда, читай.
Но Смердяков не прочел и десяти страниц из Смарагдова, показалось скучно.
Так и закрылся опять шкаф с книгами. В скорости Марфа и Григорий доложили
Федору Павловичу, что в Смердякове мало-по-малу проявилась вдруг ужасная
какая-то брезгливость: сидит за супом, возьмет ложку и ищет-ищет в супе,
нагибается, высматривает, почерпнет ложку и подымет на свет.
-- Таракан, что ли? -- спросит бывало Григорий.
-- Муха, может, -- заметит Марфа.
Чистоплотный юноша никогда не отвечал, но и с хлебом, и с мясом, и со всеми
кушаньями оказалось то же самое: подымет бывало кусок на вилке на свет,
рассматривает точно в микроскоп, долго бывало решается и наконец-то решится
в рот отправить. "Вишь барченок какой объявился", бормотал на него глядя
Григорий. Федор Павлович, услышав о новом качестве Смердякова, решил
немедленно, что быть ему поваром, и отдал его в ученье в Москву. В ученьи
он пробыл несколько лет и воротился сильно переменившись лицом. Он вдруг
как-то необычайно постарел, совсем даже несоразмерно с возрастом сморщился,
пожелтел, стал походить на скопца. Нравственно же воротился почти тем же
самым как и до отъезда в Москву: всђ так же был нелюдим и ни в чьем
общес
Но дело кончилось тотчас же ничем. Как-то однажды, всего только на втором
иль на третьем уроке, мальчик вдруг усмехнулся.
-- Чего ты? -- спросил Григорий, грозно выглядывая на него из-под очков.
-- Ничего-с. Свет создал господь бог в первый день, а солнце, луну и звезды
на четвертый день. Откуда же свет-то сиял в первый день?
Григорий остолбенел. Мальчик насмешливо глядел на учителя. Даже было во
взгляде его что-то высокомерное. Григорий не выдержал. "А вот откуда!"
крикнул он и неистово ударил ученика по щеке. Мальчик вынес пощечину, не
возразив ни слова, но забился опять в угол на несколько дней. Как раз
случилось так, что через неделю у него объявилась падучая болезнь в первый
раз в жизни, не покидавшая его потом во всю жизнь. Узнав об этом, Федор
Павлович как будто вдруг изменил на мальчика свой взгляд. Прежде он как-то
равнодушно глядел на него, хотя никогда не бранил и встречая всегда давал
копеечку. В благодушном настроении иногда посылал со стола мальчишке
чего-нибудь сладенького. Но тут, узнав о болезни, решительно стал о нем
заботиться, пригласил доктора, стал было лечить, но оказалось, что вылечить
невозможно. Средним числом припадки приходили по разу в месяц, и в разные
сроки. Припадки тоже бывали разной силы, -- иные легкие, другие очень
жестокие. Федор Павлович запретил наистрожайше Григорию наказывать
мальчишку телесно и стал пускать его к себе на верх. Учить его чему бы то
ни было тоже пока запретил. Но раз, когда мальчику было уже лет пятнадцать,
заметил Федор Павлович, что тот бродит около шкафа с книгами, и сквозь
стекло читает их названия. У Федора Павловича водилось книг довольно, томов
сотня слишком, но никто никогда не видал его самого за книгой. Он тотчас же
передал ключ от шкафа Смердякову: "Ну и читай, будешь библиотекарем, чем по
двору шляться, садись да читай. Вот прочти эту", и Федор Павлович вынул ему
Вечера на хуторе близ Диканьки.
Малый прочел, но остался недоволен, ни разу не усмехнулся, напротив кончил
нахмурившись.
-- Что ж? Не смешно? -- спросил Федор Павлович. Смердяков молчал.
-- Отвечай, дурак.
-- Про неправду всђ написано, -- ухмыляясь прошамкал Смердяков.
-- Ну и убирайся к чорту, лакейская ты душа. Стой, вот тебе Всеобщая
История Смарагдова, тут уж всђ правда, читай.
Но Смердяков не прочел и десяти страниц из Смарагдова, показалось скучно.
Так и закрылся опять шкаф с книгами. В скорости Марфа и Григорий доложили
Федору Павловичу, что в Смердякове мало-по-малу проявилась вдруг ужасная
какая-то брезгливость: сидит за супом, возьмет ложку и ищет-ищет в супе,
нагибается, высматривает, почерпнет ложку и подымет на свет.
-- Таракан, что ли? -- спросит бывало Григорий.
-- Муха, может, -- заметит Марфа.
Чистоплотный юноша никогда не отвечал, но и с хлебом, и с мясом, и со всеми
кушаньями оказалось то же самое: подымет бывало кусок на вилке на свет,
рассматривает точно в микроскоп, долго бывало решается и наконец-то решится
в рот отправить. "Вишь барченок какой объявился", бормотал на него глядя
Григорий. Федор Павлович, услышав о новом качестве Смердякова, решил
немедленно, что быть ему поваром, и отдал его в ученье в Москву. В ученьи
он пробыл несколько лет и воротился сильно переменившись лицом. Он вдруг
как-то необычайно постарел, совсем даже несоразмерно с возрастом сморщился,
пожелтел, стал походить на скопца. Нравственно же воротился почти тем же
самым как и до отъезда в Москву: всђ так же был нелюдим и ни в чьем
общес