ол сада. Там
вдруг, среди густо стоявших лип и старых кустов смородины и бузины, калины
и сирени, открылось что-то в роде развалин стариннейшей зеленой беседки,
почерневшей и покривившейся с решетчатыми стенками, но с крытым верхом, и в
которой еще можно было укрыться от дождя. Беседка строена была бог весть
когда, по преданию лет пятьдесят назад, каким-то тогдашним владельцем
домика, Александром Карловичем фон-Шмидтом, отставным подполковником. Но
всђ уже истлело, пол сгнил, все половицы шатались, от дерева пахло
сыростью. В беседке стоял деревянный зеленый стол, врытый в землю, а кругом
шли лавки, тоже зеленые, на которых еще можно было сидеть. Алеша сейчас же
заметил восторженное состояние брата, но, войдя в беседку, увидал на
столике полбутылки коньяку и рюмочку.
-- Это коньяк! -- захохотал Митя, -- а ты уж смотришь: "опять пьянствует"?
Не верь фантому.
Не верь толпе пустой и лживой,
Забудь сомнения свои... --
Не пьянствую я, а лишь "лакомствую", как говорит твой свинья Ракитин,
который будет статским советником и всђ будет говорить "лакомствую".
Садись. Я бы взял тeбя Алешка, и прижал к груди, да так чтобы раздавить,
ибо на всем свете... по-настоящему... по-на-сто-яще-му... (вникни! вникни!)
люблю только одного тебя!
Он проговорил последнюю строчку в каком-то почти исступлении.
-- Одного тебя, да еще одну, "подлую", в которую влюбился, да с тем и
пропал. Но влюбиться не значит любить. Влюбиться можно и ненавидя. Запомни!
Теперь пока весело говорю! Садись, вот здесь за стол, а я подле сбоку, и
буду смотреть на тебя, и всђ говорить. Ты будешь всђ молчать, а я буду всђ
говорить, потому что срок пришел. А впрочем, знаешь, я рассудил, что надо
говорить действительно тихо, потому что здесь... здесь... могут открыться
самые неожиданные уши. Всђ объясню, сказано: продолжение впредь. Почему
рвался к тебе, жаждал сейчас тебя, все эти дни, и сейчас? (Я здесь уже пять
дней как бросил якорь.) Все эти дни? Потому что тебе одному всђ скажу,
потому что нужно, потому что ты нужен, потому что завтра лечу с облаков,
потому что завтра жизнь кончится и начнется. Испытывал ты, видал ты во сне,
как в яму с горы падают? Ну, так я теперь не во сне лечу. И не боюсь, и ты
не бойся. То-есть боюсь, но мне сладко. То-есть не сладко, а восторг... Ну
да чорт, всђ равно, что бы ни было. Сильный дух, слабый дух, бабий дух, --
что бы ни было! Восхвалим природу: видишь солнца сколько, небо-то как
чисто, листья все зелены, совсем еще лето, час четвертый пополудни, тишина!
Куда шел?
-- Шел к отцу, а сначала хотел зайти к Катерине Ивановне.
-- К ней и к отцу! Ух! Совпадение! Да ведь я тебя для чего же и звал-то,
для чего и желал, для чего алкал и жаждал всеми изгибами души и даже
ребрами? Чтобы послать тебя именно к отцу от меня, а потом и к ней, к
Катерине Ивановне, да тем и покончить и с ней и с отцом. Послать ангела. Я
мог бы послать всякого, но мне надо было послать ангела. И вот ты сам к ней
и к отцу.
-- Неужто ты меня хотел послать? -- с болезненным выражением в лице
вырвалось у Алеши.
-- Стой, ты это знал. И вижу, что ты всђ сразу понял. Но молчи, пока молчи.
Не жалей и не плачь!
Дмитрий Федорович встал, задумался и приложил палец ко лбу:
-- Она тебя сама позвала, она тебе письмо написала, или что-нибудь, оттого
ты к ней и пошел, а то разве бы ты пошел?
-- Вот записка, -- вынул ее из кармана Алеша. Митя быстро пробежал ее.
-- И ты пошел по задам! О, боги! Благодарю вас, что направил
вдруг, среди густо стоявших лип и старых кустов смородины и бузины, калины
и сирени, открылось что-то в роде развалин стариннейшей зеленой беседки,
почерневшей и покривившейся с решетчатыми стенками, но с крытым верхом, и в
которой еще можно было укрыться от дождя. Беседка строена была бог весть
когда, по преданию лет пятьдесят назад, каким-то тогдашним владельцем
домика, Александром Карловичем фон-Шмидтом, отставным подполковником. Но
всђ уже истлело, пол сгнил, все половицы шатались, от дерева пахло
сыростью. В беседке стоял деревянный зеленый стол, врытый в землю, а кругом
шли лавки, тоже зеленые, на которых еще можно было сидеть. Алеша сейчас же
заметил восторженное состояние брата, но, войдя в беседку, увидал на
столике полбутылки коньяку и рюмочку.
-- Это коньяк! -- захохотал Митя, -- а ты уж смотришь: "опять пьянствует"?
Не верь фантому.
Не верь толпе пустой и лживой,
Забудь сомнения свои... --
Не пьянствую я, а лишь "лакомствую", как говорит твой свинья Ракитин,
который будет статским советником и всђ будет говорить "лакомствую".
Садись. Я бы взял тeбя Алешка, и прижал к груди, да так чтобы раздавить,
ибо на всем свете... по-настоящему... по-на-сто-яще-му... (вникни! вникни!)
люблю только одного тебя!
Он проговорил последнюю строчку в каком-то почти исступлении.
-- Одного тебя, да еще одну, "подлую", в которую влюбился, да с тем и
пропал. Но влюбиться не значит любить. Влюбиться можно и ненавидя. Запомни!
Теперь пока весело говорю! Садись, вот здесь за стол, а я подле сбоку, и
буду смотреть на тебя, и всђ говорить. Ты будешь всђ молчать, а я буду всђ
говорить, потому что срок пришел. А впрочем, знаешь, я рассудил, что надо
говорить действительно тихо, потому что здесь... здесь... могут открыться
самые неожиданные уши. Всђ объясню, сказано: продолжение впредь. Почему
рвался к тебе, жаждал сейчас тебя, все эти дни, и сейчас? (Я здесь уже пять
дней как бросил якорь.) Все эти дни? Потому что тебе одному всђ скажу,
потому что нужно, потому что ты нужен, потому что завтра лечу с облаков,
потому что завтра жизнь кончится и начнется. Испытывал ты, видал ты во сне,
как в яму с горы падают? Ну, так я теперь не во сне лечу. И не боюсь, и ты
не бойся. То-есть боюсь, но мне сладко. То-есть не сладко, а восторг... Ну
да чорт, всђ равно, что бы ни было. Сильный дух, слабый дух, бабий дух, --
что бы ни было! Восхвалим природу: видишь солнца сколько, небо-то как
чисто, листья все зелены, совсем еще лето, час четвертый пополудни, тишина!
Куда шел?
-- Шел к отцу, а сначала хотел зайти к Катерине Ивановне.
-- К ней и к отцу! Ух! Совпадение! Да ведь я тебя для чего же и звал-то,
для чего и желал, для чего алкал и жаждал всеми изгибами души и даже
ребрами? Чтобы послать тебя именно к отцу от меня, а потом и к ней, к
Катерине Ивановне, да тем и покончить и с ней и с отцом. Послать ангела. Я
мог бы послать всякого, но мне надо было послать ангела. И вот ты сам к ней
и к отцу.
-- Неужто ты меня хотел послать? -- с болезненным выражением в лице
вырвалось у Алеши.
-- Стой, ты это знал. И вижу, что ты всђ сразу понял. Но молчи, пока молчи.
Не жалей и не плачь!
Дмитрий Федорович встал, задумался и приложил палец ко лбу:
-- Она тебя сама позвала, она тебе письмо написала, или что-нибудь, оттого
ты к ней и пошел, а то разве бы ты пошел?
-- Вот записка, -- вынул ее из кармана Алеша. Митя быстро пробежал ее.
-- И ты пошел по задам! О, боги! Благодарю вас, что направил